Память земли
- Автор: Фоменко Владимир Дмитриевич
- Год: 1978
- Язык: русский
- Год: Советский писатель
- Жанр: Советская классическая проза
Электронная книга - «Память земли». Краткое содержание книги:
Основные сюжетные линии произведения и судьбы его персонажей — Любы Фрянсковой, Настасьи Щепетковой, Голубова, Конкина, Голикова, Орлова и других — определены необходимостью переселения на новые земли донских станиц и хуторов, расположенных на территории будущего Цимлянского моря.
Резкий перелом в привычном, устоявшемся укладе бытия обнажает истинную сущность многих человеческих характеров, от рядового колхозника до руководителя района. Именно они во всем многообразии натур, в их отношении к великим свершениям современности находятся в центре внимания автора.
В 1941 году, в июле, Голиков, студент-политехник, скрыл от военкомата свою язву и желудка, и двенадцатиперстной кишки, пошел на фронт. Он под пулями таскал на себе массу тяжелых предметов: винтовку, скатку, никому не нужный противогаз, лопату малую саперную, а главное, железную катушку со ста метрами телефонного провода. Когда бежишь (с катушкой надо только бежать!), лямка жует ключицу, несмотря на гимнастерку, нательную рубаху, даже на подсунутый носовой платок. Неправда, что у собаки острые зубы. Самые острые у пыльной, напитанной потом матерчатой лямки. Ее не передвинешь с изгрызенной ключицы. Подвинь на край плеча — спадет, подвинь ближе к горлу — зажимает дыхание, а дышать нужно хорошо, чтобы проворней бежать с «тысячепудовой» катушкой. Сергей раздобыл еще одну и стал таскать две — простой математический расчет: вдвое больше проложишь связи.
Через год Сергея приняли в партию, назначили политруком. Он стал носить на петлицах два «кубаря», проводить читки газет и держаться уверенно, как положено политическому хозяину роты. Зная по теории силу личного примера, он и в боевой практике старался стрелять лучше подчиненных. Стрелял он на расстоянии, стрелял в упор; три раза, уже за границей, ходил в штыковую атаку; пять раз, когда занимали немецкие щели, приходилось бить ножом, коленями и головой, грызть зубами. Было туго — матерился. А совсем невмоготу — рассказывал на политинформациях про чудесный мир техники. Ребята в касках слушали о людях разных времен и национальностей: об итальянце, пастухе Герберте Аурелаке, который придумал такую машину, что измеряет время, — часы; о нюрнбергском хитроумном мастере Петере Хейнлейне, сделавшем эти часы настолько маленькими, что их стало возможным носить в кармане. Голиков знакомил бойцов с московским инженером Яблочковым, который дал городам первый в мире электрический источник света, говорил об учителе из города Калуги — Циолковском. Бойцы, загораясь волнениями Сергея, отдыхая душой от войны, слушали его рассказы о прекрасных бескорыстных людях-творцах, расспрашивали политрука и о нем самом, и политрук торжественно заверял, что и он внесет свой вклад в науку.
После победы он снова дорвался до института. На фронте, вопреки медицине, вопреки воде из кюветов, наполненной лезущими в рот комариными личинками и головастиками, язва Сергея зарубцевалась; и он, как теленок счастливый, без помех учился целыми сутками. Наверстывая упущенное, он представил в научном кружке настолько самостоятельный, смелый реферат, что о Голикове заговорили как о завтрашнем Туполеве. Профессора, в том числе тесть, Шурин отец, рекомендовали его в аспирантуру, однако сразу после института твердая рука горкома забрала Сергея в свой аппарат. Подвели отличные фронтовые характеристики и родовитое шахтерское происхождение, хотя последнее обстоятельство решающей роли теперь и не играет.
Оклеветанный товарищ может оправдаться. Но тот, кого возвысили, не в силах отвертеться, как бы жалобно или гневно он ни протестовал и даже ни грозился игнорировать решение. Сергея пригласили на бюро городского комитета, в просторный, освещенный люстрами зал. Вокруг стола сидели доброжелательные солидные люди, сделавшие на фронте и на партийной работе в тысячу раз больше, чем Сергей. Они мягко, даже улыбчиво, однако так железно, что не возразишь и полусловом, растолковали Сергею нужду в кадрах, определили в промышленный отдел горкома. Через год, то есть сейчас, когда на Дону во всю уже ширь, во весь размах развернулась стройка, Сергея отправили в станицу, считая, что ему, инженеру, с руки увязывать строительство с колхозными делами. Но если в промышленном отделе Сергей хоть относительно был занят производством, техникой, то здесь, на Волго-Доне, никто ни капли не нуждался в инженерских знаниях секретарей райкомов. Здесь, рядом с заснеженными крестьянскими полями, шло великое строительство. Оно не касалось этих полей, нисколько не замечало в своей великости ни их, ни их хозяев. Уделом Голикова оказались сельские вопросы, которые он не любил и абсолютно не знал, так как, лишь приехав сюда, впервые в жизни увидел в глаза деревню.
Сергей стоял перед благодушно сидящим Орловым, рассматривал его фетровые светлые бурки и делал вид, что слушает, Борис Никитич рассказывал о молокозаготовках, говорил увлеченно, звучно.
«Корова» — запало отдельное звучание в ухо Сергея. Какого лешего, что ему, Сергею, известно о корове? Что это сельскохозяйственное животное с рогами, которое доится. Больше ничего. Он перебил, спросил Бориса Никитича, нарочито коверкая: