В аду любят погорячее

Сладко выдыхая слова, они не танцевали, а извивались — как чемпионки по стриптизу, которые показывали мастер-класс — не раздеваясь, потому что одежды на них и так практически не было. Короткие подолы то и дело взлетали вверх, и с первого ряда я мог отлично рассмотреть их белоснежное белье — и не только я. Оператор, явно профи и большой их фанат, просто пожирал их тела камерами. В итоге на огромных экранах над сценой зрители, не видевшие ничего из того, что видели первые ряды, могли увидеть гораздо больше.

“… хочешь меня,

но себе я верна,

и для тебя моя позиция одна…”

С каждым новым “не дам” они заводились все сильнее. Их возбуждение передавалось и толпе, кричащей все жарче и пританцовывающей в экстазе. Секс со сцены будто обильно лился в зал, накрывая всех предоргазменными судорогами. Басы, вырывавшиеся из огромных колонок, вводили в странный полутранс, а бит мелодии все больше напоминал фрикции. Дома перед телевизором такого эффекта не было — здесь же я словно сам занимался сексом с этими девчонками, и их извивающиеся тела показывали, что я на верном пути.

Хотя, похоже, путь тут у всех был один. Краем глаза я заметил, как мой сосед засунул руку в карман, явно не только для того чтобы спрятать смартфон. Я бы с удовольствием отошел, но некуда: повсюду творилось то же самое. Ладно бы только парни, но даже девчонки смотрели на сцену осоловевшими глазами. Как-то незаметно выступление “Миссии” дополнилось ощущением, что я стою посреди мастурбирующей толпы.

Наконец мелодия начала смолкать. Под финальные звуки две, стоявшие по краям, подошли к третьей у центрального микрофона и тесно прижались бедрами друг к другу. Три роскошные груди, еще подпрыгивающие от недавних танцев и тяжелого дыхания, выстроились в ряд, как бы спрашивая, какая нравится больше. Можно подумать, это был легкий выбор.

— Не дам!.. — горячо выдохнула первая, чуть ли не коснувшись губами микрофона.

— Не дам… — томно протянула вторая, полируя рукой стойку.

Теперь они делили один микрофон, соперничая за то, кто прильнет к нему следующей. Все парни в зале застыли, впиваясь в них глазами — представляя, как бы они могли соперничать за кое-что другое. Метафора была слишком прозрачной.

— Никогда тебе! — зажмурившись, страстно крикнула третья.

— … не да-ааа-ам!.. — закончили они снова на три голоса.

Две крайние упали на колени и, держась за стойку, изящно выгнулись, как стриптизерши перед шестом, а та, что по центру, вытянула руки, словно пытаясь дотянуться до каждого в толпе. Следом за их спинами на сцене взорвался огромный пенный фейерверк, и пушистые белые частички дождем полетели на них — на лицо, волосы, плечи, грудь и бедра. Жаркий выдох прокатился по всему залу и тут же перешел в экстатический визг, хлопки и вопли “Миссия!”. Пацан рядом со мной тихо охнул, и меня накрыло смутное ощущение, что мой сосед, активно почесывающий что-то там в кармане, в эту секунду кончил.

Все еще утопая в пене, девчонки поднялись с пола, и, взявшись за руки, все три поклонились гудящей толпе.

— Спасибо! Мы вас любим! — хором крикнули они.

Под не затихающие аплодисменты и признания в ответной любви девчонки ушли — довольные, будто давшие всему залу.

— Блин! — выдохнул мой сосед, наконец вытащив руку из кармана. — Вживую они вообще огонь!

— Ага… — как в забытье протянул его друг. — Дома еще в записи пересмотрю…

Пожалуй, я понимал их восторги и тоже бы это пересмотрел — один, вечерком. Пена плавно таяла на сцене, как выставленное на жару мороженое. Хлопки и крики постепенно затихли, и в воздухе повисла странная тишина, неестественная для такого людного места и даже немного жуткая. На сцене, куда озадаченно уставились все, творилось что-то непонятное: “Миссия” уже ушла, а их место еще никто не занял. Разгоряченную толпу словно предоставили самой себе, и, не находя, куда деть эмоции, она начала помаленьку возмущаться.