Михаил Муравьев-Виленский. Усмиритель и реформатор Северо-Западного края Российской империи

Результатом преодоления приобретенного психического дискомфорта стала интерпретация немногочисленного польско-католического восстания 1863 г. как «великого события» белорусской истории, положившего начало «национально-освободительной» борьбе за «незалежнасць»[38]. При этом произошла обычная для националистической историографии подмена понятий и этнокультурных маркировок. Оказывается, что в этом восстании, направленном на восстановление независимой Речи Посполитой в границах 1772 г., преследовались «белорусские национальные» цели[39]. Или, по утверждению национально «свядомага» историка М. Бича, в нем «проявилось течение белорусского национально-освободительного движения во главе с Калиновским»[40].

Подобные выводы свидетельствуют о том, что национальная «свядомасць», приобретенная некоторыми белорусскими историками, обладает удивительным методологическим эффектом. Она выполняет роль особой познавательной оптики, с помощью которой эти историки становятся «духовидцами» и «тайнозрителями» событий далекого прошлого, подлинный «национальный» смысл которых был сокрыт от современников. Иными словами, эти «духовидцы» усматривали в действиях и манифестах повстанцев 1863 г. такие далеко идущие политические перспективы, о которых сами недальновидные участники восстания даже и не подозревали.

Вооружась чудесной оптикой «свядомасці», позволившей обрести дар особой телеологической «прозорливости», историки, в частности, М. Бич, сумели высмотреть, вопреки фактам, белорусское «национально-освободительное движение» и в этом, казалось бы, сугубо польском, восстании. Выходит, что польские повстанцы и Калиновский, не ведая, что творят, прокладывали из своего исторического далека светлый путь к блаженной белорусской «незалежнасці». Правда, весьма своеобразно, — вешая «во имя Польши» сотни белорусских крестьян, сжигая крестьянские дома и разоряя их хозяйства.

В этой связи нельзя не упомянуть и ту трагикомическую ситуацию, в которой неизменно оказывались как советские, так и «свядомыя» историки, писавшие о восстании 1863 г. Приверженность идеологии обязательно приводила и приводит их к политическому конфузу, очевидному для непредвзятого исследователя.

Так, идеологически предписанное, марксистско-ленинское неприятие самодержавной России заставляло советских историков совершать акт невольного социального «предательства» — становиться в этом восстании на сторону «эксплуататоров» и «классовых врагов». Иначе и не получалось, так как оценивая положительно «революционно-демократическое» восстание польского дворянства и шляхты, историки неизбежно противопоставляли свою идейную позицию «классовым» интересам белорусского крестьянства, эксплуатируемого панами и подпанками.

Еще более ревностное, негативное отношение к императорской России заставляет нынешних, культивирующих «свядомасць» историков, бездумно совершать «предательство» национальное. Воспевая «восстание Кастуся Калиновского», они, с идейно заданной неизбежностью, становятся на сторону национальных угнетателей белорусского народа — польского дворянства и шляхты, исторически выступавших в ассимиляторской роли полонизаторов.