Улыбайся! (СИ)

Правда, когда мы пришли в прокуратуру и сообщили свои подозрения Панченко, тот состроил скептическую рожу. Лениво сказал, Лариса проверит, где сейчас эти трое. Заявил, что инфа о бомже интереснее: если даже он и не маньяк, то мог видеть что-либо. У самого Панченко тоже ничего значительного. Он опросил многих таксистов. Два человека чаще всего приезжали по этому адресу, но они не замечали белую машину, которая была бы всегда на том пятачке. Водители говорили, что мальчик обычно садился вперед, рядом. Многих это раздражало.

Как поговорить с Панченко по поводу Феликса, я не знал: они вдвоем сидели и опять изучали отчеты экспертов, перечитывали свидетельские. Когда Виталя пошел покурить, я увязался за ним. И в пустой курилке я посоветовался с айтишником, возможно ли приставить к Феликсу «глаза». Виталя сразу разочаровал, сказал, что людей вряд ли дадут: основание зыбкое, подумаешь, маньяк назвал Феликса по имени, это не значит, что тот на него охотится! Но Виталя тут же предложил следующее: приобрести для слежения GPS-маячок. Он маленький, как симка. Его можно в одежду спрятать, можно в сумке носить. Присылает ссылку на контролирующий телефон и на карте 2GIS прикрепляет метку. Стоит около пяти тысяч. Виталя даже предложил купить и настроить! Я согласился! Договорились на завтра.

***

Феликс погрузился в изучение сведений из военной прокуратуры о личностях, которые пропали без вести во вторую чеченскую кампанию в девяностые. Те, которые не найдены позже ни живыми, ни мертвыми. Те, которые подозреваются в бегстве в горы ради крови, которым безразлична была политическая подоплека всей этой резни, но, как свидетельствовали их однополчане, «крыша у них поехала». Таких всего двое. Возможно, их тела растерзали уже хищные птицы в горном пейзаже. Возможно, их следы уходят в неспокойные ближневосточные регионы, где, отрастив бороду, нацепив арафатку, выучив арабские ругательства и смачно плюя на землю, затеряться легче легкого. Да никто и не ищет особо! Возможно, что никуда и не уезжали, а поменяли имя, образ жизни, место жительства и трудятся где-нибудь вахтовым методом на Ямале или за Ханты-Мансийском. А возможно, и в Екатеринбурге…

Первый — Васильев Тихон Леонидович. Детдомовский. Но не привлекался, не замечен, не употреблял… По окончании школы-интерната поступил в медучилище, объяснял свой выбор тем, что в детстве долго болел, проникся уважением к врачебному ремеслу. Но в институт не стал поступать: знаний все равно не хватало. В армию вызвался идти сам. Военные прокуроры бережно собрали досье на этого тихого Тихона. В медучилище проявлял хладнокровие и отсутствие брезгливости, не отказывался подработать в геронтологии и даже в морге. Но в жестокости его никто не мог обвинить. О его личной жизни ничего не известно: какая-то особая сексуальная ориентация никогда не проявлялась. Но и гетероотношений никто не помнил. Фотографии две — из медучилища и на присяге. Лицо ничем не выдающееся, славянский разрез глаз, круглые щеки, вздернутые короткие брови, пепельно-русые волосы. Роста среднего, телосложение обычное: ни толст, ни худ, ни перекачан, ни субтилен. В военной части друзей не появилось, молчун. Но один из солдат, спавший рядом с ним в казарме, говорил, что Васильев «себе на уме», что никогда не говорит о сексе, что глаза горят, когда на операцию отправляют. Самым главным фактом обвинения Васильева в дезертирстве ради продолжения убийств был случай в одном ауле недалеко от Хасавьюрта. Был бой. Была зачистка, на земле валялось несколько трупов. Один боевик, молодой парень, был ранен в живот и корчился, стонал, ожидая развязку. Васильев, не думая, что его видят, подошел к парню, прижал рукой к земле, задрал одежду на животе. Ротный, который наблюдал этот сюжет из оконца дома, ожидал, что его солдат сейчас будет помощь медицинскую оказывать, а тот деловито достал нож и вспорол раненому живот, добив врага. Видавший многое, командир был шокирован выражением лица Васильева: сладостратным (так и было написано в показаниях). Ротный молчать не стал, Васильеву грозило разбирательство, и тогда тот сбежал. Канул в Лету!