Мы никогда не умрем

«Зачем тебе это, Вик? Какого черта ты собрался делать?»

— Все ты прекрасно знаешь. Хочешь меня поотговаривать? — улыбнулся он, делая глоток из чашки. — А давай. Расскажи сказку про Мир-В-Котором-Все-Правильно, Мартин. Скажи мне, что потворство злу — большой грех. Я хочу послушать.

Каждое его слово было похоже на пчелиный укус. В голосе Вика звенела ледяная насмешка.

«Ты что, пытаешься сделать меня виноватым?!» — прошипел Мартин, склоняясь над проемом.

— Нет, Мартин, ты ни в чем не виноват. И я не виноват. Но скоро мы это исправим, я тебе обещаю. О, надо же, я слышу шаги. Любишь справедливость, Мартин? У меня есть пара мыслей про справедливость.

Отец стоял на пороге и смотрел мутным, тяжелым взглядом.

Наверное, таким же, как когда-то в детстве. Когда он избил его в первый и последний раз.

Вик не изменил позы. Он смотрел, как лицо отца меняется, и широко улыбался, с трудом подавляя рвущееся откуда-то из глубины сытое урчание.

Эмоции на лице отца.

Как по нотам. Как в детстве.

Удивление.

Горечь.

Разочарование.

Презрение.

Ярость.

Ненависть.

— Крошка сын к отцу пришел. И спросила кроха. Что такое хорошо. И что такое плохо? — протянул он, салютуя чашкой.

Театральность реплики резанула сознание, и это, черт возьми, было почти приятно.

— Какого черта, сын?

Вик скривился. Слово «сын» он слышал, пожалуй, впервые за многие годы. Может быть даже за все.

— Я пью кофе… папа. Замечательное утро, не-так-ли? Так к чему нам отравлять его твоим мятым рылом? Ты давно видел себя в зеркало, старый ты хрен? Чем ты отличаешься от своих свиней, ума не приложу. Только почему это ты их режешь, а не они тебя? В этом была бы хоть какая-то честность.

Вик говорил, и в груди все отчетливее пузырился колкий кураж. Он говорил искренне, и вместе с тем ему хотелось вытащить из кармана несуществующую бумажку с ролью и подглядеть слова.

Словно он начинал выступление в спектакле, финала которого еще не знал.

Он смотрел, как на лице отца ненависть снова сменяется яростью, а затем мелькает так давно ожидаемый им страх.

Вик улыбался. Эта улыбка была искреннее, чем любая из улыбок Виконта. Звериный оскал, серые губы на белом лице, бесцветные глаза в красных прожилках — он словно видел себя со стороны, и эмоции были словно прилипший к коже грим.

Риша вернулась домой вчера утром. Вик сказал ее отцу, что она провела ночь у него, застигнутая дождем.

Вик не спал вторые сутки. Он ничего не ел, только пил кофе, курил и читал газеты, которые взял у Веры в библиотеке, проводив Ришу. И еще он был очень, очень зол.

— Ты, я вижу, много воли взял?.. — наконец сказал ему отец, делая один, тяжелый, короткий шаг. — Так я тебя больше пороть не стану, я тебя своими руками удавлю.

— А удави. Давай. Помнишь, ты меня в шесть лет научил резать свиней? Я теперь знаю зачем.

Рядом с Виком на столе лежал длинный нож с белой пластиковой рукоятью. Они с Анатолием одновременно посмотрели на этот нож, и оба поняли, кто первым успеет его схватить.