Повседневная жизнь Древней Руси

Усобицы

Первую усобицу — войну между князьями-братьями, которая с веками превратилась в войну Рюриковичей чуть ли не «всех против всех», — древнейший сказитель при князе Владимире представил как трагическую и нелепую случайность. Занятие, которое будет отнимать у князей и дружин больше времени, чем войны с внешними врагами, было, по мнению сказителя, противоестественным. Позднейшие летописцы, не меняя древний текст, полностью приняли эту концепцию. Несмотря на то, что составитель «Повести временных лет», например, жил в разгар княжеских распрей. Лишь после него летописцы отдельных княжеств смогут найти оправдание действиям своих дружин против соседей. Но никто не рискнет оправдывать само явление усобиц как нравственно преступное и вредящее Русской земле. И никто не возьмется переделывать древний рассказ об их начале.

Общая моральная норма древнерусского летописания да и всей литературы будет выглядеть так: «Мой князь, может быть, и прав в этой усобице. Но все князья вместе безнравственно творят беззаконие и губят усобицами Русь!» То есть с древних времен русская литература станет в оппозицию власти. Несмотря на то, что большинство авторов, кроме изгоев типа Даниила Заточника, в той или иной форме получали поддержку власти. Отличие этой оппозиционности от современной очевидно. Фундаментальной идеей наших предков был общий интерес Русской земли, всех жителей Руси, не разделяемых по княжествам, языкам и вере (язычество без препятствий сохранялось у нерусских народов и в XIII веке, а у русского лишь обличалось священством). Моральной основой новейшей литературы выступает интерес частный, большое и всё отрицающее «я», в лучшем случае — позиция какого-то узкого слоя людей. Чувство единства Руси, отраженное в каждом частном событии, и ощущения индивида, полагающего, что его права должны и могут быть обеспечены индивидуально, вне российской общности, сталкивались и в древности. Тот же Даниил Заточник издевается над имеющими социальный вес современниками, полагая никчемными всех, кроме умного, но отчего-то невостребованного себя: «Храброго быстро добудешь, а мудрый дорог!»[202] Однако в целом требование возвысить себя любимого как априори бесценного индивида, вне контекста служения Руси, было для предков нехарактерно.