Артем Гармаш [Роман в трех книгах]

Этой «трапезе» Погорелов придавал немалое значение. Надеялся: за те полчаса (не больше!), что он посидит в очень оригинальной компании, ему, безусловно, удастся хоть немного растопить лед в очерствелых батрацких душах, преодолеть их отчужденность и враждебность, которые он еще днем замечал во взглядах, и настороженных, исподлобья, и открыто неприязненных.

Немало пугала самая обстановка этого ужина. Но услужливая память нашла в своих архивах немало ярких, красочных картин из малороссийского быта: гоголевские «Вечера на хуторе близ Диканьки», Куинджи, Пимоненко. И в его воображении уже вырисовывался интерьер собственной людской, в которой не помнит, был ли он хоть семь раз за эти семь лет. Под образами грубый крестьянский стол, застланный… Ну, что касается скатерти, то это не обязательно! Достаточно и чистого рушника по краю стола в красном углу, где для него приготовлено место. Простая глиняная, но из не бывших еще в употреблении, опошнянская миска. Прибор свой, походный (специально за ним послал Власа домой), своя же походная серебряная чарка и портативная, для заднего брючного кармана, фляга с коньяком. Какой же ужин без этого! Ну, не для всех, конечно, а для двоих-троих наиболее уважаемых из присутствующих. У него уж и тост был готов, тост-каламбур в народном стиле.

И вдруг — вот так «каламбур»! Окинув взглядом группу батраков за столом, поняв, что ужинать начали без него, Погорелов почувствовал, что ему нечем дышать. Какое пренебрежение к нему, какое недопустимое хамство! И первым его желанием было — немедленно уйти отсюда. О нет, не демонстративно — отнюдь! — а совершенно спокойно, пожелав, может, даже приятного аппетита, но самим тоном дав почувствовать хамам глубину непроходимой пропасти, разделяющей его с ними. И, пожалуй, он так бы и сделал, если бы не разделся уже. А одеваться сейчас, только что сняв бекешу, значило бы просто поставить себя в смешное положение. Но и стоять посредине хаты было не менее смешно. Он растерянно посмотрел вокруг и, обрадованный, едва не поблагодарил того, кто уступил ему место на лавке. Сел. Усилием воли сдерживая дрожь в руках, вынул и закурил сигарету, чтобы хоть немного успокоиться.