Оттенки

— Больше ты туда не ходила?

— Я уже сказала, я не стану отвечать.

— Ах, так! Ну хорошо же.

— Пожалуйста!

Между ними впервые черной кошкой пробежало недоверие.

Но молодой человек не мог успокоиться и после недолгого молчания сказал:

— Знаешь, почему мне кажется, будто между тобой и Мерихейном что-то есть?

Тикси не отвечала, и, подождав немного, Лутвей продолжал:

— Мерихейн действует мне на нервы, я в последнее время совершенно не могу выносить его присутствия. Меня так и подмывает задеть его, уязвить, рассориться с ним, во что бы то ни стало всегда и во всем ему противоречить. Это неспроста, это означает, что…

— …что между мною и Мерихейном что-то есть?

— Вот именно. Я рассказывал об этом Кулно. Он рассмеялся и сказал «cherchez la femme» — «ищите женщину», но я чувствовал, что на самом-то деле ему вовсе не до смеха.

— Кулно только и делает, что смеется.

— А ты ему не верь. Ну да не все ли равно. Главное, он сказал: «cherchez la femme».

— Ну так ищи, раз его слова — святая истина.

— Какая там святая! Грош цена была бы его словам, кабы я сам об этом не думал уже раньше. Кулно просто подтвердил мои подозрения.

Тикси не проявила желания продолжить разговор, и Лутвей тоже умолк. Каждый из них вновь погрузился в свои думы, и в конце концов им обоим стало казаться, будто они совершенно чужие друг другу люди.

Лутвей был ошеломлен невозможностью постичь ту безымянную силу, которая шаг за шагом вырывала у них из-под ног почву, и в то же время удивлялся неожиданному для него самого упорству, с каким пытался удержать прошлое, хотя день за днем все яснее осознавал тщетность своих стараний. Все, что было между ним и Тикси, а теперь безвозвратно уходило, казалось ему чуть ли не святыней.

Куда подевалось его легкомысленное отношение к женщинам? Разве не начал он ухаживать за Тикси с беспечной улыбкой на губах, просто чтобы потешить вспыхнувшее в нем желание, неужели же кончать ему придется теряясь в догадках, мучаясь подозрениями, опускаясь чуть ли не до слежки? Соблазняя девушку, он говорил ей о быстротечности жизни, неужели же теперь станет доказывать ей, что жизнь вовсе не так коротка — лишь бы не кончалась любовь друг к другу?

Ему припомнилось, как в одно из интимнейших мгновений он разглагольствовал о любви, сравнивая ее с дымом трубки, у которой длинный чубук, — дескать, и сердцу не в нагрузку, и глаза не щиплет, лишь несколько затуманивает окружающее да вычерчивает в атмосфере жизни зыбкие кольца счастья, которые все катятся и катятся куда-то. В тот раз он еще пустил струю этого хваленого безобидного дыма от трубки с длинным чубуком прямо в лицо Тикси и сказал:

— Вот видишь, он ничуть не ест глаза, даже слезы не навертываются.

— Неправда, он горький, — возразила тогда глупенькая Тикси, — на моих глазах слезы навернулись.

— Может быть, в таком случае для тебя и любовь горька?

— Вероятно, так оно и есть, — ответила девушка и нежно засмеялась.

— А ты посмотри на меня: засовываю голову в самую гущу дыма, открываю глаза, моргаю и — хоть бы что. Только воздух кажется каким-то плотным.