Сахара и Судан (Результаты шестилетнего путешествия по Африке)

Наше опасение, что маи Умар (так чаще всего произносят в Борну арабское имя Омар) окажет нам не слишком блестящий прием, подтвердилось в полной мере. Правда, он прислал нам шесть мисок обязательного аиша и одну овцу, но первые были так малы, а их содержимое столь сомнительно, а вторая оказалась такой тощей, что мои люди возмутились, хотя заведомая бедность жертвователя предписывала отнестись снисходительно к его гостеприимству. Впрочем, мы были щедро вознаграждены за эту неприветливость нашими любезными соседями. Пример молодой хорошенькой женщины поощрил ее сестер и подруг оставить сдержанность, и вскоре наш дом заполнился доверчивыми красавицами, которые помогали нам варить еду и развлекали нас до ночи своей веселой, безобидной болтовней. Их больше всего интересовало мое непонятное им холостяцкое положение, и некоторые, несмотря на мою светлую кожу и христианскую религию, не без удовольствия принесли бы себя в жертву, чтобы положить ему конец.

На следующий день (5 марта) мы остались отдыхать в Нгале в надежде, что прибудет чима кашеллы Билаля, слуга которого приехал в город еще накануне. Возвращавшиеся на родину жители Багирми здесь примкнули к нам и вовсю уверяли в своей преданности. Много месяцев они тщетно ждали в Куке, что их отпустят и что наконец откроется сухопутная дорога (так как они вели с собой нескольких лошадей). Вероятно, они и дальше были бы обречены на долгое ожидание, если бы не осуществился план моей поездки. Их было трое, и только один в какой-то степени владел арабским языком. Все они были рослыми молодыми людьми с темным, отливающим краснотой цветом кожи и неярко выраженным прогнатизмом. Однако выражение их лиц отнюдь нельзя было назвать приятным. Напротив, оно свидетельствовало о недостатке добродушия и о высокомерии, в чем вообще обвиняют жителей Багирми. Я пообещал позаботиться о них в дороге, так как они ехали почти без всяких средств, полагая, что благодаря своей заботе о них я смогу рассчитывать на более благоприятный прием со стороны Абу Секкина.

Во второй половине дня я предпринял осмотр города и посетил май Умара. С высоты замка, в котором за внешне благоприятным впечатлением скрывались обветшалые покои, передо мной открылся превосходный вид на поселение, насчитывающее около 1000 домов. Подобно окружающей его стене, оно содержалось несколько лучше, нежели те города, которые мы видели до сих пор. Преобладали бонго, но нередко встречались и земляные постройки кубической формы. Нгала была одним из главных городов прежних сао, и маи Умар указал мне нескольких стариков, сведущих в преданиях, которые рассказали бы мне об этих ныне совершенно исчезнувших жителях восточного Борну и привели бы образцы их языка. Теперешние жители — в основном макари и реже нгоматибу. Как об этом уже упоминалось, первых следует считать не прямыми потомками сао, а, возможно, родственным им племенем. Правда, сами они претендуют на общее происхождение с канури, которые принесли в эти места ислам, и часто утверждают, что являются лишь их передовым отрядом, однако без всякого на то основания. Язык, внешний вид, обычаи и привычки решительно отличают их от канури. Макари, в общем, имеют более темный цвет кожи, чем канури (последние, правда, отличаются весьма разнообразными оттенками). Они более грубого сложения и более тяжеловесны по характеру. Сравнение их женщин с женщинами нгоматибу выявляет большое преимущество последних. Прическа женщин макари состоит из шести толстых искусственных кос, заплетенных от макушки и направленных вниз и вперед. Они заплетаются вместе с разделенными на такое же количество прядями собственных волос, плотно прилегают к голове и свободными концами заканчиваются на щеках и перед ушами. Обычай женщин нгоматибу носить на висках подобные, но более короткие косички, доходящие до угла нижней челюсти, возможно, возник по образцу макари.