Колдун со Змеева моря [litres]

Так они плыли, пока не начало темнеть, мимо тихих, чужих берегов. Скалистые острова сменялись темными затонами. К закату ветер совсем стих, и малиновое небо отражалось в неподвижной воде. За весь день они не встретили никого – ни человека, ни зверя. Велько было не по себе от этой жутковатой, выжидающей тишины.

На ночевку устроились на длинном мысу, поросшем молодым березняком. Небо усыпали звезды, ночь была теплой, и шалаш решили не ставить.

– Я первый буду сторожить, – сказал Велько. – Не могу уснуть… все кажется, будто кто-то смотрит в спину.

– Вот и хорошо, – зевая, ответил Нежата. – А я уже в лодке едва не заснул… Поглядывай, как бы кто из воды не полез…

Когда он устроился на ночлег, Велько отошел подальше от костра и достал гусельки, с которыми никогда не расставался. Они были совсем невелики, – с две ладони, – о пяти струнах, с тихим и несколько писклявым голосом, зато легкие и сподручные. Да много ли надо, чтобы подыграть дружескому пению на привале у костра или в долгом переходе? Велько подкрутил колки, провел пальцами по струнам – гусельки отозвались веселым звоном. Глядя на медленно догорающий над лесом закат, он начал перебирать струны, и над мысом полились незамысловатые серебристые созвучия. Велько прикрыл глаза. Перед ним теснились образы, и слова новой песни готовы были соскочить с языка. Да вот только не рано ли славить битву, если враг еще не повержен?

– А петь будешь? – послышался рядом негромкий голос похъельца.

Велько положил ладонь на струны и открыл глаза. Нойда сидел поблизости, поджав под себя ноги и склонив голову набок. В сумерках похъелец, с его бабьими косами и гладким скуластым лицом, был особенно похож на девицу.

– Слушаю твое поющее орудье, – объяснил нойда, почтительно кивнул на гусли. – В моем народе таких нет.

– А какие есть?

– Никаких. Мы просто поем. Мир полон песен, и мы поем вместе с ним…

– Как же твой бубен?

– Он не для песен у очага, – строго сказал нойда. – Это небесная лодка, иногда – крылатый олень. Смотря в какой мир собираешься…

Похъелец потянулся было к гуселькам, но тут же отдернул руку.

– Я не устаю удивляться, – тихо, будто извиняясь, сказал он. – Высушенное дерево и мертвая кость поют нежнее, чем живое человеческое горло! В нурманских владениях я не раз бывал у тамошних вождей и слушал игру на тальхарпе. Ее гудение бередит душу сильнее, чем любая песня… Будто духи ручьев и гор слетелись в пиршественный чертог… Но мне ни разу не дали не то что прикоснуться, даже поглядеть на нее вблизи – опасались, что могу сглазить…