Брак как произведение искусства

Судьбоносные для него перемещения, в Милан, в Остию, состоялись лишь потому, что он привнес — в плотиновскую сосредоточенность — любовный пыл Песни песней, в которой, впервые в мире женщина, Суламифь, говорит своему Царю (или пастуху) о Боге. С той поры внутренность верующего человека делается путанной, сумасбродной, ей грозят психоз и пограничные состояния, которых не минуют святые; однако она пытается, причем зачастую успешно, истолковывать, направлять в безобидное русло, держать под контролем новое любовное безумие, устанавливая для него в качестве идеала вечное преодоление себя, веру и разум, но не ограждая его от догматических и пагубных девиаций. Каково же место сексуальности во всем этом?

Ф.С.: А… (Смеется.} Вот мы и вернулись к началу!

Ю.К.: Как ты понимаешь, я о ней не забыла. Скрытая, не признаваемая, осуждаемая. Сублимированная в музыку, живопись, литературу. Сдерживаемая посредством брака, неожиданно проявляющая себя в трансгрессиях, вольностях или преступлениях. Фрейд с самого начала рассматривает в контексте «полиморфно-извращенного» ребенка. А также соединяет Эрос с Танатосом, влечением к смерти, которое не следует путать с эротической агрессивностью. Батай в своей работе идет еще дальше, целиком отдавая ее власть внутренней деструктивности, любовной связи, садомазохизму первичной сцены, которыми окружают себя большинство мистиков… Сам Бог связан (по Фрейду) с «глубоким переживанием, идущим из детства», лишь потому, что опыт захвачен неизведанным и «все в нас переворачивает, словно сильный ветер»… Немногие люди, сакрализуя страдание, отказываются от него: Тереза Авильская, переживая экстаз от неоднократных случаев левитации, Мейстер Экхарт, концептуализируя эту алхимию в новом языке, который он передаст совершенно готовым немецкой философии…

Я заканчиваю, Филипп, я знаю, что слишком долго говорила! Хочу добавить лишь, что эта садомазохистская сексуальность является фоном любовного опыта, в том числе любовного опыта супружеской пары. Единственный способ усмирить ее, не отрицая ее, как делает традиционная пуританская мораль, — непрерывно ее объяснять. Не думаю, что эксгибиционистские мемуары переживают это безумие, присущее логике желания, — они упиваются им и увековечивают его. Ты вот выбрал стиль эпохи Просвещения — не творить несчастье в своих книгах (по выражению Лотреамона), а предлагать невозможное в лаконичных мини-рассказах, избегать «универсального репортажа» (который практиковал Малларме) и мыслить стихами, принимая во внимание концепты. Это относится не только к литературе, но и к твоему образу жизни — интенсивному, в котором со всей ясностью перемешаны ирония и радость, а остальное — тайна. Мне же хочется узнать и объяснить, чтобы контактировать и прикасаться. При этом исследуя до мелочей с помощью романа, который я называю «метафизическим детективом», обострения моих кризисов и их новые, преображенные преодоления, бредовые идеи, переведенные на «виброрежим», никогда не находящиеся «в разгоне» — (как это делал Селин, по его собственному признанию) — идет постоянная переоценка веры и знания.