Кровь хищника

Дело было к вечеру, и солнце падало к горизонту. Хадия с матерью, с ведрами на коромыслах, пошли доить кобылиц. Шли босиком. Дорога пролегала через ивняк, под ногами хлюпала и чавкала вода. Едва они вышли из леса, как послышалось ржание жеребцов, свирепое и раскатистое, будто гром прогремел. Дошли они до тебеневки, смотрят — старый жеребец с молодым сцепились. Дерутся, смотреть страшно со стороны, не то чтобы близко подойти! Лягаются, кусают друг друга, а то вдруг грудь в грудь сходятся так, что кости трещат и пена с морд хлопьями летит. Кобылицы испуганно сбились в кучу в сторонке, и только Саврасая — любимая кобылица Хадии — особо не переживает. Смирная она, Саврасая, старая уже. То есть делает вид, что смирная. Была бы смирная и пугливая, не стояла бы совсем рядом с дерущимися жеребцами, спряталась бы за крупы молодых кобылиц…

А молодой жеребец тем временем стал одолевать старого. В клубах пыли было видно, как старый жеребец припал к земле, но ему удалось подняться на дрожащие ноги. А молодой пошел на него в последний раз с одним желанием: растоптать, чтобы самому стать вожаком в табуне. И в этот момент Саврасая громко заржала и решительно встала между соперниками, понимая, что старому жеребцу приходит конец и защищая его собой. И сразу жеребцы остыли, только фыркали недовольно оттого, что им помешали закончить поединок. Молодой — искренне, а старый — не желая показывать своей слабости, дескать, если бы не эта старуха… А сам, словно невзначай, вскользь потерся мордой о шею Саврасой, благодаря ее за спасение.

И все же это было поражение старого жеребца, бесповоротное и окончательное. Его кастрировали и приучили ходить в упряжке, а вожаком табуна стал Рыжий, по масти и прозвище. Отец как-то сказал матери при Хадие:

— Рыжий разборчивый оказался, не торопится покрывать любую кобылу. Предпочитает смугленьких. Не зря говорят: каков хозяин, таков и его скот. Верно, мать? Похож он на меня?

И хитро подмигнул. А мать сердито отчитала его:

— Ты что несешь, старый дурак? Дите вон сидит, слушает!

Так Хадия и росла на лоне природы, среди лесов и полей, постигая нехитрые житейские премудрости от родителей и животных. Но чем взрослее она становилась, тем больше испытывала в душе смутную тревогу и печаль, навеянные острым желанием быть поближе к сверстникам, с которыми можно было бы пообщаться. Мать, чувствуя состояние дочери, много раз говорила отцу:

— Пора оставить этот лес да и перебраться поближе к людям, в Асанай. Помещик, похоже, не вернется уж, что мы тут сидим как привязанные?

— Вот перезимуем…

Мать даже и не ожидала таких слов и мысленно поблагодарила Аллаха. Видно, и отец о судьбе ребенка задумался, понял наконец, что не житье в глухом лесу маленькой девочке.