«Спасская красавица». 14 лет агронома Кузнецова в ГУЛАГе [litres]

Я полагал, что у следствия есть эти материалы.

Первый следователь как-то мне сказал: «Мы знаем, что ты на КВЖД проделал большую работу для Советского Союза!»

Второй следователь попытался написать протокол о моей работе на КВЖД, но, вероятно, такой протокол не гармонировал с ведением следствия, и он его уничтожил.

Что касается моей работы в Москве и моей бытовой жизни, то она протекала на глазах членов партии и партийных комитетов, так что было бы куда проще запросить информацию у них, а не собирать кухонные сплетни у дегенератов Полонского и Дрессен-Луковниковой.

Из некоторых вопросов следователя явствовало, что следственные органы обращались в партийные организации и к отдельным членам КПСС, знающих меня в течение 20–25 лет, но в материалах их ответов не было, а также не было ни одного отзыва о моей партийно-общественной работе, хотя я вел ее в течение всей своей сознательной жизни, и, надо сказать, вел неплохо.

Из вопросов следователя вытекало, что в его распоряжении были отзывы от Харбинского консульства о моей работе на КВЖД и моей бытовой жизни, но этого в материалах следствия не было.

Одним словом, в материалах следствия не было ни одного положительного отзыва о моей работе и жизни.

Следствие собирало кляузы и кухонные сплетни и все это записывало и предъявляло в качестве обвинительного материала…

Однажды следователь сказал: «Мы положительные отзывы на то или иное подследственное лицо не принимаем, их к делу не присовокупляем; нам надо собирать лишь отрицательный материал, от кого бы он ни исходил…».

Про такие гнусные приемы к подследственным я вспомнил, уже находясь в лагере, когда за миску супа или черпак каши уголовный элемент писал разные доносы на заключенных с 58-й статьей и эти доносы передавал уполномоченному НКГБ.

Полонские и Дрессен-Луковникова играли в моем деле такую же фискальную роль, но что они за это получили, мне неизвестно…

Прочтя эти гнусные доносы, я потребовал, чтобы мне дали очную ставку с Рудым и Резником.

На мое законное требование об очной ставке с этими лицами следователь мне отказал: «А где мы их будем искать? Рудый получил 25 лет, а Резник 10 лет, они оба в лагере!»[41]

Поскольку эта следовательская стряпня была липой, следствию было невыгодно давать с ними очную ставку.

Я задал следователю вопрос:

– А что, гражданин следователь, вы ведь сами не верите в то обвинение, какое мне предъявляете?

Следователь ответил:

– А чем вы счастливее своих товарищей по работе на КВЖД, которые уже давно арестованы?

Ответ следователя означал: раз ты работал на КВЖД, то должен быть арестован.

К чему надо было собирать весь этот грязный материал? К чему было в ночное время врываться в квартиру и на службу, как врываются бандиты? Зачем надо было пытать меня?

Без этой бутафории я должен быть просто арестован как бывший работник КВЖД.

Характерно, что Рудый свои показания давал в 1937 году, в год расцвета арестов, а я был арестован в 1941 году, так что в течение четырех лет меня, как изменника Родины, предателя партии и диверсанта держали на свободе и разрешали работать в министерствах земледелия и заготовок. Я спросил следователя: