Зимний дождь

Нынче в отцовском дворе шумно, нынче у нас праздник; заходят соседи и просто знакомые и первым делом спрашивают про колодезь, про новую воду. Вместо ответа отец подает каждому стакан воды; обычно пьют ее из кружек, но сегодня нужен стакан, чтобы сразу было видно, как светла вода. Люди пьют не спеша, с остановками, как доброе ароматное вино, и качают головами, и хвалят, и говорят, что она легкая. Отец, довольный, улыбается, — значит, не зря почти две недели добирались до глубинного родника…

Это был первый мой колодезь, а для отца, может быть, последний. За жизнь он сделал их немало, сто, а то и больше — во многих дворах колодези моего отца: и на плацу, откуда берут воду все станичники, тоже его. Теперь отец постарел, не те силы, и главным мастером колодезных дел пришлось стать мне.

Непросто угадать глубоко под землей большой родник, главную жилу, и потому отец сам выбрал в саду место, где надо бурить скважину. Теперь слово мастеру, я беру в руки бур и начинаю долбить землю. Дело это нелегкое, и чем глубже уходит труба с острозаточенной муфтой — тем труднее. Нужно бросок сделать так, чтобы труба возвращалась не пустой и чтобы скважина не искривлялась.

Говорят, самое трудное дойти до первой воды… Не знаю — меня эта вода не порадовала. Когда мы с отцом вычерпали желонкой эту желтую кисельную жижу, труба остановилась и никак не хотела опускаться глубже. Занялись рационализацией и изобретением: на руках опускали трубу то с буром, то с желонкой, и по кусочкам сизоватой, резиново-упругой земли, поднятой с пятнадцатиметровой глубины, поняли, что наткнулись на гончарку. Гончаркой колодезники называют глину, во всем похожую на свинец. Взять ее почти невозможно. Многие, отчаявшись, останавливаются, довольствуются первой водой, иные бросают скважину и начинают бурить на новом месте. Велик ли ее слой, не узнать, не угадать, это все равно что заглядывать в свою жизнь на двадцать лет вперед.