Трёхочковый в сердце

Второй раз за день разговоры с Надей прерывались прежде, чем она успевала, что-то ответить. Может и к лучшему, не пришлось выдавливать из себя слова, в которых она всё ещё сомневалась.

Время шло, медсёстры с завидной пунктуальностью посещали палату, проверяли состояние пациента, делали уколы. Надю, будто, и не замечал никто. Она расположилась в уголке, возле кровати, Ник так и не пришёл в себя. Пару раз ей всё же пришлось выйти наружу, умыть заплаканное лицо и поговорить с врачами. Больничные слухи расходятся быстро, и доктора с санитарами уже вовсю обсуждали инвалида, что во время операции будучи без сознания, вырывался и разметал бригаду хирургов, пока его не скрутили и не обездвижили. Говорили, что Никита кричал, умолял не отрезать ему руку, хотя этого делать никто не собирался. Будучи в коматозном состоянии, люди и не такое вытворяют, и вообще обычно ведут себя весьма – обездвижено. Встретившись с врачом, Надя немного успокоилась, обещали, что к утру больной придёт в себя, может раньше, но лучше бы ему не прекращать обезболивающие уколы, пока не пройдут первые пару суток после операции.

Очнулся Никита сильно за полночь, она даже успела задремать возле него. Естественно, он её не вспомнил и вообще первый час их общения сильно не задался, как и все последующие, но общий язык они всё же нашли. Было странно разговаривать с ним снова, спустя столько времени. Надя чувствовала, как много в нём изменилось, даже не внешне, нет. Был тот же голос, цвет кожи, глаз, та же самая манера речи, о которой сложно было судить по тем крохам предыдущего опыта, что у неё был, но внутри, у него всё изменилось. Приветливый и беззаботный раньше, теперь, Ник был рассеянным и угрюмым, не шутил, лишь язвил, стараясь зацепить собеседника. Какое-то отрешённое безразличие сквозило в его душе. Он конечно поинтересовался, что с ним произошло, даже позлился для вида, но очень быстро утратил интерес к случившемуся, погрузившись в себя и, видимо, сожалея что сумел выжить. Не такого Лазарева она помнила, и не в такого влюбилась когда-то. Может и к лучшему, тот далёкий образ оказался надуманным и недоступным, но вот этот, сейчас, здесь, совсем рядом и руку протягивать не надо. Надя зацепилась за эту мысль, спасательным кругом маячившим на поверхности. Теперь ему не уйти просто извинившись. Что ей руководило в тот момент – позабытые и упущенные возможности, вновь обретшие перспективу, или раздираемый невыносимой болью взгляд, ни единым мускулом не выдававший внутренней агонии, она и сама не понимала, но уходить не хотела.

Так начались самые необычные месяцы в жизни Нади. Без малого на полтора десятка недель, весь остальной мир замер для неё, оставив в стороне от проходящих в нём событий. А может наоборот, она создала вокруг себя мыльный пузырь иллюзии собственной реальности, личную маленькую солнечную систему, что вращалась для них двоих. Было не просто, каждый день как «звёздные войны», где каждый отвоёвывал свою часть галактики. Ник был невыносим, если не сказать отвратителен, постоянно и нарочно делая для себя и окружающих хуже чем и без того было. В собственном саморазрушении он стал магистром, готовым переманивать невинные души на тёмную сторону. Надя не сдавалась, не имея объективных причин, чтобы терпеть его ежедневные выходки, она каждый раз возвращалась. Убирала разбросанный мусор и следы рвоты, стирала вымазанную одежду, готовила еду, пыталась поддерживать подобие диалога, вынося все обиды и оскорбления, а потом шла домой, где после разговора с Андреем и потока лжи о проведённом дне, полночи ревела ненавидя себя. Она зарекалась, клялась себе, что больше не будет это терпеть, открещивалась и отнекивалась, а потом возвращалась, прощала и снова терпела все отведённые ей круги. Потому что глядя в такую знакомую черноту глаз, каждый раз Надя видела океаны пустоты, боли и одиночества, не жизнь, но ещё и не смерть, удушающий ком вставший поперёк горла, человек которому просто нужна помощь, чтобы вновь вздохнуть полной грудью.