Ошибка Нострадамуса
- Автор: Фромер Владимир
- Год: 2018
- Язык: русский
- Год: Мосты культуры
- ISBN: 978-5-93273-505-3
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Ошибка Нострадамуса». Краткое содержание книги:
В книге «Ошибка Нострадамуса» несколько частей, не нарушающих ее целостности благодаря единству стиля, особой ритмической интонации, пронизывающей всю книгу, и ощутимому присутствию автора во всех описываемых событиях.
В первую часть «Зеркало времени» входят философские и биографические эссе о судьбах таких писателей и поэтов, как Ахматова, Газданов, Шаламов, Бродский, три Мандельштама и другие. Эта часть отличается особым эмоциональным напряжением и динамикой.
В часть «Исторические портреты» входят жизнеописания выдающихся исторических персонажей, выписанных настолько колоритно и зримо, что они как бы оживают под пером автора.
В часть «Калейдоскоп памяти» вошла мемуарно-художественная проза, написанная в бессюжетно-ассоциативной манере. В книгу включены фрагменты из составляемой автором поэтической антологии, а также из дневников и записных книжек разных лет.
И только когда летом 1942 года Нину Николаевну вызвали в гестапо, где врезали прикладом по уху, она прозрела. А прозрев, возненавидела немцев лютой ненавистью неофита. К чести Берберовой, в оккупированной Франции она не опубликовала ни строчки в профашистской прессе.
О Бунине
Из классиков больше всего люблю пронзительную прозу Бунина. Ее всегда перечитываю с удовольствием. Для его прозы характерно магическое свечение текста, где не найти не только лишних слов, но даже лишних букв. Он как никто умел сочетать классические традиции российской словесности с тончайшим изображением трагического опыта изломанной и ущербной, но взыскующей цельности человеческой души.
Бунин был и архаистом и новатором одновременно. Корнями его проза уходит в XIX век. Лаконичность письма и умение различать драматическое в повседневном у него от Чехова. Родство человека с природой — от Толстого.
Август 1934 года. Первый Съезд советских писателей. Горький в перерыве между заседаниями беседует с делегатами. Кто-то задает вопрос:
— Алексей Максимович, как вы относитесь к Бунину?
Горький морщится как от зубной боли. Говорит медленно, чеканя слова:
— Ну, Бунин… Махровый реакционер… Сволочь белогвардейская… — И сразу же скороговоркой: — Но какой мастер! Какой Мастер! Учиться вам надо у него. Учиться.
Бунин прекрасный поэт, но его поэзия всегда была в тени его прозы. Его это обижало и раздражало. Один эмигрантский поэт сказал ему как-то: «Мы, Иван Алексеевич, любим вас не за стихи». «Мы вас тоже любим не за стихи», — ответил Бунин. А поэт этот кроме стихов ничего не писал.
Как-то Бунин спросил эмигрантского критика Александра Бахраха, входившего в круг его близких друзей: «У вас есть нелюбимая буква? Вот я терпеть не могу букву „Ф“. А меня ведь чуть-чуть не нарекли Филиппом. В последнюю минуту — священник уже стоял у купели — старая нянька сообразила и с воплем прибежала к моей матери: — Что делают! Что это за имя для барчука! Наспех назвали Иваном — тоже не слишком изысканно, но с Филиппом несравнимо».
А моя фамилия, увы, начинается с этой некрасивой буквы — ничего не поделаешь.
Отношение Бунина к еврейству — это особая тема. Антисемиты прозвали его «жидовский батько» за дружбу с евреями и знание еврейских патриархальных обычаев. Один из них Бунину особенно нравился: глава семьи, почтенный старец с белой окладистой бородой, торжественно обмакивает палец в стакан вина, потом резким движением стряхивает капли и восклицает: «Да сгинут враги Израиля». Бунин часто пользовался этой фразой, шельмуя своих врагов.
При жизни о Бунине писали и мало, и скудно, и мучительно трудно. Боялись. А вдруг прочтет да огреет словесной своей дубинкой — да так, что мало не покажется. Зато после его смерти уж отыгрались по полной. Чего только не писали… Дескать, он и сух, и зол, и ядовит, и желчен, и несправедлив, и пристрастен.
Насчет пристрастности, пожалуй, верно. Бунин, например, не считал, что о мертвых нужно либо говорить хорошее, либо молчать. Когда в 1950 году вышли в свет воспоминания Бунина, они поразили не только его недоброжелателей, но и друзей. Горький. Блок, Алексей Толстой, Есенин и другие были изображены зло, хлестко и крайне недоброжелательно.
Несколько эмигрантских писателей во главе с Андреем Седых пришли к Бунину объясняться.
— Ну, хорошо, Иван Алексеевич, — сказал Седых. — Горький и Маяковский — это еще можно понять. Но Есенин? Поэт от Бога. Ситцевый деревенский паренек с трагической судьбой. Его-то за что?
Бунин усмехнулся:
— Господа, вы пришли сюда защищать Есенина? Сейчас я произнесу экспромтом четверостишие, в котором, как очки в футляре, поместится вся поэзия вашего Есенина.
Он на секунду задумался и произнес:
Андрей Седых спросил:
— А что, Иван Алексеевич, если когда-нибудь о вас будут писать в таком тоне?
Бунин побледнел и холодно ответил:
— Не будут, дорогой. Не заслужил. Литературной проституцией никогда не занимался.
Но вот что сам Бунин написал в предисловии к своим «Воспоминаниям»: «Слишком поздно родился я, — родись я раньше — не таковы были бы мои писательские воспоминания. Не пришлось бы мне пережить то, что нераздельно связано с ними — 1905 год, потом Первую мировую войну, вслед за ней 1917 год и его продолжение: Ленина, Сталина, Гитлера. Как не позавидовать нашему праотцу Ною: всего один потоп выпал на долю ему. Вышла, правда, у Ноя нехорошая история с сыном Хамом. Да ведь на то и был он Хам. А главное: ведь на весь мир был только один лишь единственный Хам. А теперь?»