Творцы грядущего [litres]

– А могли бы оплачиваться какие-нибудь наши заметки?

– О, вы корыстолюбивый человек, – смеется Ватсон, – мы стремимся не только к чистому знанию, но и к чистому золоту. Да, я понимаю, понимаю, – прерывает он наш общий протест. – «Старик» оплатит все, что вы ему пришлете. Как большинство издателей, он щедр для новичков, но скуповат по отношению к постоянным сотрудникам. Если он вскоре не повысит мне гонорара, я перейду в «Вечернюю Звезду».

– А все-таки, – прерываю его я, – что подумает о нас Дэнни Рок, когда прочтет в газете эту историю?

– Ну, что за беда. Валите всю вину на меня. Мне все это как с гуся вода. Он в Гудзонском госпитале, чувствует себя отлично. Сегодня после обеда я был у него. Он будет очень рад вас видеть. А теперь, раз я являюсь представителем прессы у вас, расскажите мне все, что вы знаете о кессонной болезни.

– Вам лучше расскажет о ней Билл.

– Но только, если вы будете писать что-нибудь о нас, пожалуйста, дайте нам сначала прочитать вашу статью и убедиться, что все в ней соответствует истине, – уговаривает Билл.

Выудив у нас все относительно кессонной болезни, Ватсон прощается с нами, взяв с нас обещание разыскать его завтра утром в редакции «Обозрения».

– А, кстати, – спрашивает он. – Каков же очередной номер ваших программных исследований в области инженерного искусства?

– У нас нет программы, – отвечает Билл.

– Раз вы занялись кессонными работами, может быть, вы хотите попасть в один из туннелей, которые в настоящее время проводятся под руслом реки?

– О, да, – говорю я, – это тоже входит в наши планы, но меня ничуть не привлекают новые кессонные заболевания.

Эта ночь была самой длинной, какую когда-либо мне приходилось переживать. Возобновились боли в плечах, почти исчезнувшие накануне вечером; правда, они не так сильны, как до лечения, но все же трудно переносимы и не дают ни минуты покоя, как и раньше. О сне не могло быть и речи. Я беспокойно мечусь и не могу дождаться утра. Ночной концерт улицы: звонки трамваев, грохот надземных поездов, стук лошадиных подков об асфальт сводят меня с ума. Завидно было смотреть на спящего Билла. Спал он беспокойно, но, по крайней мере, не чувствовал этой ужасной ломоты. Часы на церковной башне поблизости медленно отбивают полночь. Я пытаюсь отвлечься от болей хоть на минуту, думая о постороннем. Считаю секунды до нового боя часов – пятьдесят семь, пятьдесят восемь, пятьдесят девять, шестьдесят… какая радость! Еще одной минутой меньше до восхода солнца. Снова считаю до шестидесяти… – двадцать восемь раз, двадцать девять, тридцать… Почему часы не бьют половину первого? Может быть, я считал слишком скоро. Начинаю снова – десять, пятнадцать, двадцать раз. Что такое приключилось со старыми часами? Может, они пробили, когда грохотал последний поезд. Встаю, зажигаю спичку. О, небо, нет у тебя жалости! Стрелка показывает двадцать семь минут первого. Бросаюсь на постель и целую вечность дожидаюсь, пока пройдут эти три минуты.