За убегающим горизонтом

Среди дня вдруг почти совершенно стемнело. Колючий сухой ветер гнал низкие, темные облака. По временам они освещались красноватым отблеском далеких зарниц, но гроза так и не разразилась. Спустились короткие тропические сумерки. Берег растворился во мраке.

Сен-Жермен беспокойно ходил по безлюдной палубе «Будёза», беззвучно шевеля губами, как бы разговаривая сам с собой. Навязчивые воспоминания неотступно следовали за ним. Здесь, у южноамериканского побережья, к нему снова пришли те ощущения и переживания, к которым он надеялся уже больше никогда не возвращаться.

Десять лет в Гвиане, в должности смотрителя королевских складов, длились целую вечность. Там, в Кайенне, он научился бояться всего. Отравленная стрела индейца из племени рукуйеннов едва не лишила его жизни. Конечно, и у рукуйеннов, и у эмериллонов, и у оиямпи была причина ненавидеть пришельцев, но причем здесь Сен-Жермен? Он никогда не брал в руки оружия. Единственная его цель — заработать побольше денег.

А пиратские набеги на Кайенну англичан, голландцев, ночные переполохи, крики, выстрелы, грозное рычание ягуаров?

Нет, Сен-Жермен не хотел бы пережить все это вновь. Но так уж сложилась его судьба, что пришлось отправиться в рискованное путешествие. Он лишился денег и вынужден опять добывать их дорогой ценой.

Фрегат медленно опускался и поднимался на пологих прибрежных волнах. Сен-Жермен всматривался в очертания темного берега. Далекие мерцающие огоньки да кормовые фонари стоящих на якоре судов светились во мраке. Двое матросов в шлюпке с испанского корабля затянули протяжную песню. Кормовой фонарь «Будёза» раскачивался на толстой цепи. Ее металлический скрежет неприятно резал уши. Свежело. Сен-Жермен уже намеревался спуститься в каюту, но тут услышал тихий шепот. Он узнал голос Лавесса и, подойдя поближе, различил его темную фигуру. Но где же собеседник? Свет раскачивающегося фонаря на мгновение осветил шептавшихся, и Сен-Жермен увидел над бортом голову лоцмана Филипа, взятого на фрегат в Рио-де-Жанейро по рекомендации испанского священника.

Сен-Жермен осторожно продвинулся ближе.

— Превосходительнейший сеньор д’Акунья, — донесся до него чуть слышный голос Филипа, — принял к сведению ваше послание и поступил так, как подсказывает ему совесть.

— Ты можешь теперь сказать обо всем. — Отец Лавесс склонился к Филипу, и полы его сутаны стали похожи на распластанные крылья черного грифа. — Удалось ли исполнить поручение?

— Да.

Фигура в черной сутане выпрямилась. Казалось, Лавесс был доволен. Однако голос его звучал злобно, почти угрожающе:

— Ты хорошо сделаешь, если забудешь обо всем, что знаешь, или и тебя постигнет участь Маньяра.

Ответ лоцмана унес ветер.

Послышался опять глуховатый голос Лавесса:

— Потерять голову здесь можно очень быстро…

Фонарь опять отбросил неяркий круг на то место, где находился Филип, но голова его уже не возвышалась над бортом, как будто угроза отца Лавесса мгновенно осуществилась. Сен-Жермен быстро отступил в тень.

Послышался тихий всплеск весел.

Маньяр… Кажется, так зовут священника на «Этуали». Что же с ним случилось? Сен-Жермен с трудом сближался с людьми, но с отцом Лавессом беседовал весьма охотно. За долгие годы службы в Кайенне он успел повидать многое и никогда ни с кем не был откровенен, но лица духовного звания казались ему самыми начитанными и знающими людьми. И отец Лавесс был таким же. Священник «Будёза» осторожно дал понять, что ему, Сен-Жермену, не стоило связывать свою судьбу с ненадежными замыслами Бугенвиля. Старому колониальному чиновнику в Новом Свете найдутся дела и более выгодные. Здесь, в Испанской Америке, целое государство, больше, чем Испания и Франция, вместе взятые, находится под владычеством миссионеров. Благодаря их терпению и всемогуществу слова божия дикие индейцы превратились в кротких овечек и со смирением истинных христиан работают на полях, внимают на коленях мессам и проповедям. Особо ревностные добровольно накладывают на себя епитимью и каются в грехах, истязая свою плоть.