Нам с тобой нельзя

Спускаюсь по массивной лестнице вниз и уже в коридоре натыкаюсь на внимательный взгляд отца. Папа всегда умело считывает мое настроение, так что сейчас он загадочно изгибает бровь на мой напомаженный с самого утра вид. Особенно недоволен он разрезом платья до середины бедра.

Отец стоит с Никитой, но последний ко мне спиной. Сейчас на нем обтягивающая футболка, не оставляющая мне никаких надежд на то, что я смогла бы проигнорировать эти мышцы. Чуть правее локтя замечаю безобразный шрам, ему от силы пара недель, но смотрится скверно, рваные края точно зашивали... как он вчера смог меня донести с такой раной?

 Снова мысленно себя ругаю, если бы я только знала…

Конечно, все внутренности скручиваются, мне хочется узнать, что случилось, как он себя чувствует, могла ли эта ситуация помешать ему вчера меня поздравить. Я не знаю, почему именно этот незначительный факт так меня ранит, просто…иногда кажется, что это все, что у меня есть. Вот такие знаки внимания, а когда они испаряются, я словно становлюсь лишь слабой и невесомой тенью той самой Светы.

Никита оборачивается и замолкает, мне хватает секунд, чтобы вновь почувствовать этот скользящий заинтересованный взгляд по груди. Он мягко ластится к шее и замирает на губах. Проходит секунда, и мы сталкиваемся взорами. На его лице сейчас непроницаемая маска, я не могу ни считать, ни предугадать дальнейшую реакцию. Единственное, что скрывает серьезное напряжение, это пульсирующая венка на шее и дергающийся кадык.

Но все же я кокетливо улыбаюсь, мазнув заинтересованным взглядом по накаченной фигуре еще разок.

Хочу обнять, но мысленно ломаю себе руки за это желание. Смотрю на сомкнутые губы с едва заметным шрамом в уголке.

Это больно всегда, сколько бы времени ни прошло.

Ты обещал, что станет легче, но не становится.

Мужчина разворачивается и переводит взгляд на мою руку, едва заметно улыбаясь.

Никит, мне все так же больно. А тебе?

—Дочь, а не сильно ли откровенный наряд с утра? — папа складывает руки на груди и хмурится.

—Пап, ты говорил, что красоту надо показывать. Я и показываю, — улыбаюсь и подхожу к родителю. Пара объятий и нежный чмок — залог того, что он забудет о будущих шалостях.

—Но не так, чтобы мне потом пришлось выколоть глаза охранникам, они и так тут как в оранжерее, — недовольно бурчит, на что я очень старательно надуваю губы.

—Привет, — Никита хрипло шепчет. Горячее дыхание, кажется, упирается мне в лопатки. Но все это самовнушение, конечно.

—Привет, — поворачиваюсь и стою без движения. Никита подходит ближе и наклоняется. В нос ударяются нотки мужского одеколона и остаточный запах сигар. Он опять курит. Почему-то от этого становится больно, сердце заходится в неконтролируемом сердцебиении.