А. С. Хомяков – мыслитель, поэт, публицист. Т. 2 [litres]

Хомяковская художественно-метафизическая концепция мира вполне может быть названа философской «поэтологией» самой жизни, однако воспринятой как Божий дар. Хомяковым переосмысляется сама сущность художественного, отчужденного в новоевропейской эстетике от бытия мира; чувство художника им объявляется мерой истины («Ученость может обмануть, остроумие склоняет к парадоксам: чувство художника есть внутреннее чутье истины человеческой, которое ни обмануть, ни обмануться не может»[397]), а поэзия выдвигается как метод подлинной исторической науки: «Нужна поэзия, чтобы узнать историю»[398]. Лишь в связи с этой «поэтологической» философией жизни, понятой как структурно-художественная субстанция, может быть адекватно осмыслена и хомяковская апологетика Церкви. Эта субстанция обладает неотъемлемым качеством нравственной (а потому свободной) богообращенности. Однако ее сохранение носит не пассивный, а волевой и творческий характер, требует свободного единения в любви, органическим выражением которой является Церковь, созидаемая самим Богом. Разрушение такой церковности несет смертоносные силы в самые недра и основания космической жизни.

Против теофании экклезиоцентрической веры обращен, по Хомякову, всем ходом своего исторического развития западный теологический рационализм. Опровержению его притязаний в жизненном и богословском свидетельстве церковной истины посвящен цикл апологетических сочинений А. С. Хомякова[399], созданных в разные годы (1844–1845, 1853, 1855, 1858), но объединенных единым пафосом. Две противоборствующие ветви западного христианства Хомяков рассматривает как единое, растянувшееся на века и углубляющееся во времени отступление от Вселенской Церкви через предательство взаимной любви: «Романизмом совершено это преступление, протестантизмом оно унаследовано»[400]. Интересно, что аналогичным образом процесс разрушения западной церковности будут описывать К.-Г. Юнг и М. Хайдеггер, находя в обезбоженности некое фатальное наследие западноевропейского человека[401]. Хомяков утверждает, однако, что «перед лицом религиозного заблуждения горестное неверие становится доблестью»[402], и в этом он примыкает к мыслителям экзистенциально-виталистической ориентации (А. Шопенгауэр, Ф. Ницше, А. Камю), подчеркивая, что «латинская идея религии превозмогла над христианскою идеею веры» и что «только в безверии и можно теперь встретить неподдельную искренность», недоступную «религиозному ханжеству».[403]