Чулымские повести
- Автор: Еремеев Петр Васильевич
- Год: 1998
- Язык: русский
- Год: Юпитер
- ISBN: 5-7269-0037-5
- Жанр: Классическая проза 20 века
Электронная книга - «Чулымские повести». Краткое содержание книги:
Вдруг стихает людской гомон в ларьке, на пороге вырастает прямая фигура поселкового коменданта — этого главного надзирателя за ссыльными. Его лицо, как и всегда брезгливо вытянуто, в нем ничего обыденного, человеческого. Никогда не здоровается комендант с поселковыми, никто из ссыльных даже и не смеет кивнуть ему головой. Впрочем работяги не хотят этого делать, они стараются не замечать служивого. Холодные начальственные глаза шарят по людям, по плотной очереди. Как ни ужимался Андрей в бок рядом стоящей женщины, комендант узрел, нацеленно кинулся к прилавку — знает, что подросткам на работу. Затрещала фуфайчонка на плече, выхваченный рывком из очереди, Андрей чуть не упал. Он не помнил, как от стыда и обиды бежал к двери. А в спину подросткам толкался знакомый шипящий крик: «Марш на работу, кулачье! Да я вас…»
Пропала в тот раз справка на отоваривание. Шел на работу Андрей едва ли не со слезами. Так мечтал, что мать рубаху сошьет. Обнове той особое назначение выпадало, хотел понравиться одной девчонке — что плохого?
Интересно, в поселке ли еще тот комендант? Как не взят на фронт, как прокантовался он в тылу — бронь таких вот от смерти надежно спасала, подойти бы к нему в укромном уголке в орденах и медалях да мазнуть пятерней по сытой, по глупой морде. Помнишь ли ты тот день в ларьке?! И откуда вас, таких зверных, собрали и напустили на наши головы… Да, кончились твои издевки надо мной!
Постой… Положим, ты, Андрей, теперь тоже «вольный» — кровью свободу обрел. А мать, а меньшие братовья в каком будут сейчас положении. Ужели его братья все еще «кулацкое отродье»?
И еще одно воспоминание. До войны, после первых выборов тридцать шестого года, ринулись они с отцом в сельсовет — это в другой поселок. Писал отец заявление, чтобы получить паспорт на себя и на мать. Работал родитель хорошо, никакой провинки перед властями за ним никогда не значилось, таких должны были вроде отпускать на свободу согласно какой-то там столичной бумаге — узнали об этом ссыльные. Как бы не так! В правах голоса вчерашних «лишенцев» восстановили, а из тайги, из болотины выбраться не смей. Сделали вольными, да только без права выезда. Вольные… А комендант-то остался! Так как же мать теперь, она-то в каком состоянии? Увезти бы всех куда посуше, увезти от этой надрывной лесной работы, выучить бы младших братьев…
Вот и такие заботы многих и многих победителей из Нарыма мучили в победном сорок пятом, когда они возвращались в свои спецпоселки. А главная та, на первых порах заботушка, как бы прокормиться с семьей, с голоду бы не опухнуть. Помнить должно, что карточки-то отменили только ведь в конце сорок седьмого…
Андрей все ворочался у холодной уже боковины железной печки, все вздыхал. А когда уснул и не заметил.
…Тонкоголосо, распевно прокричал во дворе петух.
Зашуршал снег позаоконьем — Игнат открывал ставни, в потные стекла окон уже весело, солнечно гляделось новое апрельское утро.
— Здорово ночевали! — закричал с полатей Степан. Он свесил голову, поймал взгляд Андрея. — Ну, солдатик, что снилось на новом месте? Невеста… Законно, хор-рошо!
Дорога портилась.
Проталины расползались, разъедали ранние утренние наледи, глубокие развалистые вмятины за полозьями саней тотчас наполнялись прозрачной голубоватой водой. Местами дровни пошаркивали уже и по голой земле. У болотных мочажин, на солнцегреве тронулась отзывчивая на тепло верба, из коричневых створ почек выглядывало тусклое, приглаженное серебро цветочных шишек. Сосны стояли все осиянные солнцем и весело шумели под напорными южными ветрами. Одни ели еще не сбросили зимнюю дрему, вздымались в светлых березняках угрюмо, настороженно, веря и не веря в тепло. Они, ели, всегда так — они встряхнутся не сразу. Вот умоются живительной благодатью тепла, сбросят с себя долгое оцепенение, выбросят свои бледные комочки цветения, а там и расправят примятые тяжестью слежалых снегов длинные лапы, и зелень этих облегченных лап станет светлой, зазывной…
Степан и Стеша шли пешком — давали Буланому отдых. То уходили вперед, то отставали, неспешно шагали за конем старого Трифона. В каком-то молодом жару все говорили и говорили: торопились узнать друг друга.
Андрей нет-нет да и приглядывался к молодым. А! Пускай голубятся. В Степане появилась этакая молодецкая, пожалуй, и жениховская уверенность. Вон, идет — шинелка нараспашку, шапка набекрень — хорошо! Ну, шапка лихо заломлена — понятно, это прикрывает рану на виске. Ничего, Стеша, отрастут волосы у Степана, закудрявятся и прикроют тот страшный рубец войны. А он вроде с какой-то дичинкой, Степан. Да все-то фронтовики с этой дичинкой, совсем уж не те парнишки, что сходились когда-то на призывные пункты. Отойдет, выправится парень! Тут, в глухомани, тайга быстро забирает и выравнивает человека — тут Закутина дом… А сапожки-то хромовые жаль. Режет убродный снег переда, белью уже попятнались, блеск скинули и раскисли — не сыра ли нога у Степана?