Америго

Так или иначе, после этого события Джон начал вести себя очень странно. Он потерял интерес к сплочению, из почтенного, обходительного Господина превратился в грубияна, которого можно было сравнить только с рабочими Северных частей. Если с ним заговаривали, он отвечал враждебным тоном; если ему возражали, он сыпал беспричинными оскорблениями и мог даже ударить или устроить какую-то пакость, не боясь осуждения общества. Когда он наконец вошел в число ожидающих отбытия, этому радовался и весь Отдел, и сам Глава палубы, который, несмотря ни на что, почитал своего наставника безмерно и желал тому заслуженного покоя.

Уильям тайком улыбался, слушая бесконечно повторяемые истории о том, как Джон МакКой ткнул кого-то своей тростью в кондитерской или наскочил на едущую телегу с фруктами. Складывалось впечатление, что смерти его ждут не меньше, чем ухода со службы, но – вот что было по-настоящему поразительно! – Джону недавно исполнился пятьдесят один год! Он продолжал жить, будто бы не желая высших Благ, будто бы противясь милости Создателей и отвергая нежность их добрых рук, хотя неукоснительно являлся в Школу для бесед с просветительницами. Никто не слышал, чтобы он когда-нибудь обращался к докторам, хотя доктора уже сами были готовы обратиться к нему и выяснить, почему его путь так праздно и неблагополучно затянулся. Однако Джон гнал от себя всех, кроме просветителей, и с августа прошлого года почти перестал выходить из дому.

«Что движет им, если не благоразумие и сплоченность, не Заветы?» – размышлял Уильям. Вероятно, преждевременное отбытие жены зародило в нем сомнение, которое и заставило его забыть о положении мудрого властителя? Быть может, господин МакКой задумал что-то с самого начала, а весь его труд был частью большого, многосложного плана? Все это было страшно интересно и без вопроса о Корабле, и Уильяму не терпелось навестить этого старика; ко всему прочему, тот мог рассказать ему что-нибудь весьма полезное о Лонгстоуне. Только для этого нужно было сперва убедить его, и вот где Уильям должен был проявить упорство, не отступая ни перед какими угрозами!

Ближе к вечеру тринадцатого мая он отправился на 1-ю Южную – улицу королевских дворцов; в ней как бы совмещались несколько городов или даже стран. Дворцы, словно на иллюстрациях, красовались разнообразными фасадами, искусственными садами, палисадниками и клумбами, павильонами, скульптурами на просторных террасах, сверкали причудливыми крышами; крыши были увенчаны необычными вещами вроде флюгеров (Уильям о них читал!), отбрасывающих на мостовую любопытные тени, и декоративных башенок, сходных с большими башнями палубных учреждений.

У господина МакКоя был замечательный дом с садом, и этот сад ненадолго привлек внимание Уильяма. Цветы и кустарники, окаймившие дом, как будто пылали жизнью, но вовсе не притягивали к себе Уильяма так, как цветы Парка Америго, не казались ему столь же близкими; сейчас это пришлось кстати. Он не отвлекся на цветы, когда проник через узкие воротца за кованую изгородь. Не стал смотреть ни на башенки, ни на окна – он понимал, что это его только ослабит, и трусцой подбежал к высокой арочной двери. Он занес руку, чтобы постучать, но затем, подумав, с силой толкнул дверь – и та внезапно отворилась.