Праздник последнего помола

— А я, грешная, Федора любила — Баглая Федора Лукьяновича. И теперь люблю. Хоть и умер давно — все равно люблю. И пока жива, любить буду… Упаси бог, как говорится: я вашего Фанька не хаю, куда там. Человек он хороший, святой, можно сказать, человек. Умный, и руки золотые, только слишком уж мягкий, мужчине таким быть не подобает. Не обнимет так, чтобы косточки захрустели, не разозлится хотя бы для виду, не доведет до слез своими выходками либо шутками, одно слово — Фанько. Прости меня, грешную, не следовало бы так о покойном, да что поделаешь, не умел он с нами, лукавыми, не умел. Не колотилось у меня сердце, не закипала кровь, когда он подходил ко мне. Пусть уж какую есть примет меня мать сыра земля, только Фанько не для меня. И я не для Фанька… Сама ему навязалась. Сдуру все сотворила, молода была, с жиру бесилась… Он мужчина видный, красивый… Ну и не удержалась. И не каюсь, Веремейчик. Нисколько не раскаиваюсь. По крайней мере, есть нынче с кем словом перемолвиться, ради кого жить.

Христя, не совладав с собой, тихо заплакала…

Они вышли во двор. За воротами на песке лежали Веремеевы Чумаки и сонно жевали жвачку. На телеге в два ряда стояли молочные бидоны. На них серебром белело матовое солнце. Оно только что взошло, и лучи его, распластавшиеся на прохладной, покрытой росой отаве, еще не грели. Растревоженная Христя села на телегу и сидела смирно, хоть и ожидала с нетерпением, пока Веремей примостится рядом и повезет ее по луговой накатанной дороге к летнему лагерю животноводов, расположенному над Сулой, все дальше и дальше от родной хаты, где нежданно-негаданно поднялись со дна ее души умолкнувшие было чувства и пахнуло полынью.

Веремей бережно, как сонных детей, разбудил волов, ощупал им шеи, особенно тщательно те места, где прилегает ярмо, и лишь после этого, вскочив на телегу, тихо тронул.

Едва лишь закрутились колеса, как и Веремей и Христя притихли, затаили дыхание, всецело предавшись движению и созерцанию. Веремей то издали, то когда подъезжали ближе, здоровался со встречными, всякий раз прикасаясь рукой к козырьку картуза. Христю не покидало возбуждение; такое состояние она, случалось, испытывала в девичестве, давно забыла о нем, и вот на́ тебе, откуда что взялось: в жар бросило, опять нахлынули сильные безотчетные чувства…

Христя не сводила глаз с лугов, словно видела их впервые после долгой-предолгой разлуки: нехоженые, нетронутые сизые луга с балками и ложбинами, с уже слежавшимися копнами, со стогами, в тумане похожими на плотную толпу сгребщиков, которые возвращаются с работы или, наоборот, спешат приступить к ней. Она смотрела и как будто впитывала что-то очень важное, чего не могла охватить взором, не могла осознать, хоть и чувствовала сердцем его непонятное величие. Две глубокие, подернутые туманом колеи, как два ручья в траве, жались к самому берегу Сулы, и порой казалось, что, околдованные крутизной, они вот-вот упадут в воду и дорога пойдет под водой, по пушистым белым облакам, которыми так обильно устлано речное дно, и приведет она, эта дорога, в конце концов к нему… к Федору, к милому Федору Лукьяновичу.