Потаенное судно

— Страда, Гнатушка! — взмолился Диброва.

— У меня круглый год страда.

— Нет, в самом деле. Когда будет свет? Ведь я уже все оборудовал на фермах, жду, когда включишь рубильник.

Гнат принялся объяснять причину задержки:

— Поехал директор в Запорожье лаяться. Было, занарядили нам ажурные металлические опоры, теперь затеяли замену их на бетонные.

— Опять не слава богу?

— Я и кажу!.. А час-то идет.

Диброва первым подал руку Антону Балябе. Антон ответил на рукопожатие и про себя отметил: «Меняются времена — меняются и люди. То, бывало, щеголял в гимнастерке. Теперь в ковбойке, да еще и рукава засучил. Рубаха-парень! И в обращении демократичность. Словно хочет подчеркнуть: никакой-де я не начальник, самый простой, как и все, человек».

Диброва посмеивался, шутил, таким его не часто увидишь. Что случилось? Не птичницы ли его нащекотали за время недолгой стоянки на ферме?

Председатель, что называется, без предисловий приступил к делу. Прищурив блекло-голубые глаза, стянув вокруг них бесчисленные морщины, отчего сразу, показалось, осунулся и постарел, он заметил:

— Ты прав, Антон Охримович! Работа любит, чтобы ее уважали, чтобы относились к ней с полнейшей серьезностью. Гупало признался во всем…

— И что вы решили? — нетерпеливо перебил Баляба.

— Как на духу выложился передо мной…

— Ну и?..

— Даже не знаю, что тебе сказать.

Антон в нетерпении сдвинул брови, пристально посмотрел в сборки морщин под Дибровиными глазами. Председатель продолжал:

— Поговорил с ним крупно, пригрозил кое-чем, — Диброва улыбнулся уголками сухих тонких губ. — Ты же знаешь, на угрозы я не скупой, — самокритично заметил к случаю. — Клянется-божится…

— Что мне его клятвы, к болячкам прикладывать? И мне клялся. А увидит бутылку — все побоку!

— Давай рассудим спокойно. Где я тебе найду сейчас тракториста? Ты всех их знаешь наперечет. Называй!

— К чему эта игра?

— Побачь, говорю серьезно!

— Стоит техника, норма отсыпа прогорает!

— А у меня хлеб горит! Ни с комбайна, ни с трактора снять человека не могу. — Диброва участливо посмотрел на Гната Дымаря, тот повел плечами, подтянул сползающий пиджак, переступил с ноги на ногу. — Гнат, разберись хоть ты трезво!..

Дымарь пожевал губами, подумал.

— Что я могу сделать? Сегодня ваш тракторист скатился в реку, завтра упадет в заборный колодец…

Антон подхватил Гнатову мысль:

— Запорет двигатель, искалечит человека.

— Все верно, — раздумчиво произнес Диброва, — все так… — Кинув взгляд поверх Антоновой головы, твердо спросил: — А что с такими делать? Куда их девать? Не знаю, на заводе, возможно, проще: проштрафился — геть его, давай нового; вон их сколько, хлопцев, в Новоспасовке — для «Азовкабеля» хватит. В колхозе люди не считанные. Их там всегда норма. Сколько есть — теми и обходятся. В войну, казалось, забрали всех подчистую. Ан нет! По сусекам поскребли, по углам помели — глядишь, опять набрали: там бабушку какую, там дедушку, который древнее слободы по возрасту, там внучку — от горшка два вершка, там Жучку… И вытащили колхоз. После войны то же самое: на бабах все, на стариках. Они и в ярмо вместо волов впрягались; они и в хомут вместо лошадей! — Лицо Дибровы покрылось бурыми пятнами, правое нижнее веко задергалось, набрякнув кровяной тяжестью. — Колхоз все выдержит, слобода все стерпит!.. Хлебопоставки сдавали почти задарма — тоже стерпит. А приезжали городские и руками разводили от удивления: «Чем он только жив, дед Барилка? Неужели святым духом питается?» А он, дед Барилка, на одной пареной тыкве сидел! В город не бежал. На колхоз надеялся. В колхоз верил!.. А я, вместо того чтобы пожалеть деда, еще и матом поливал его сверху. Оттого поливал, что помочь ему ничем не мог. Злился от бессилия. Не его стегал — свои болячки стегал!