Пастораль с лебедем

— А вот его отец говаривал… — кивнула мать на Тудора. — «Василица, женушка дорогая, жизнь человеческая — загадка. И ложишься с нею и поутру встанешь, а разгадать не под силу. Живи как люди живут, как до тебя другие жили, а начнешь мудрить, только больше напутаешь и оборвешь ненароком ниточку». Да простит бог нашего Георге — запутался он вконец…

Никанор встал со стаканом в руке:

— Спорить теперь много стали, а что ни говори, жить хорошо. А ну-ка, будем мы здоровы!

— Правильно, здоровье прежде всего, — поддержал его Ферапонт. — И ты, Тудор, — чокнулся он с зятем, — Вижу, молчишь, слушаешь… И хорошо, молодым к лицу послушать старших, не брыкаться.

Никанор подхватил:

— И почему-то вдруг исчезаешь… Там тебе, случаем, не попался на улице зайчонок или ежик, а? Может, гонял за ними, как первоклашка? — и добавил по-деловому: — По-моему, сейчас самое время для свадьбы… Гм-гм… многие играют на октябрьские праздники. Как думаешь?

Жених, будто не к нему обращались, слушал краем задушевную беседу будущей тещи с его матерью:

— Мудрый человек был ваш муж, сватья, да. Молодым чего не хватает? Терпения да послушания, согласны? Мой дед говорил: «В семье и хорошее, и дурное рядышком уживаются. Чтоб люди не ссорились, надо как в узкой калитке — один раз ты отойдешь, потом другой уступит…» — и любовно оглядела жениха. — Или как в балете по телевизору. Видели вчера? Танцорка кидается на парня, вот-вот сшибет, а он и так и эдак ее вертит, смотришь — обвел, не свалился, изгиб дал, выскользнул. Жизнь такая, сплошное танго.

Жених презрительно скривился: «При чем тут танго? Думает, я с ее доченькой буду балеты танцевать? Или помалкивать в тряпочку и уступать во всем? Доуступаешься, волком завоешь. Не успеешь охнуть — от тебя пшик, прошла жизнь: вместо зубов какие-то мозоли, вместо чуба — блестящая тыква, вместо бицепсов — пустые рукава пугала огородного, и конец!»

Он смотрел сейчас на свою бабку: та клевала носом, прикорнув в углу. Василица поймала его взгляд, шепнула ей:

— Устала, мама? Пойди полежи там, за печкой.

Но Зиновия встряхнулась, как сова в дымоходе, и повеселела:

— Складно говорите, дочка, раньше так одни попы читали по святым книгам, да помню, мой покойный отец повторял: «Много слов — делу помеха». В семье у нас было, со стариками если считать, пятнадцать ртов… Как-то объявили по селу: кто не ходит в школу, плати штраф. Отец погнал меня: «Ступай, нет у меня денег на штрафы». Сижу в первом классе, зовет батюшка Кристиан к доске. Тогда попы и вере учили, и арифметике… «Возьми мел, говорит. Сколько пишем? Сколько в уме?» Я и подумала: писать надо много, чтобы не забыть, а запоминать поменьше — забудешь, так не жалко. Мы тогда складывать учились, помню как сейчас, восемь и девять… выходит семнадцать. «Сколько пишем?» — спрашивает батюшка. «Семь», — говорю. — «Почему семь?» — «Потому что это много». — «Так что больше, семь или один?» Я отвечаю: «Семерка, батюшка». — «А единица почему в уме?» — «Потому что это мало, батюшка». Он и говорит: «Ах ты гусыня…»