Сухой Бор

К Белозерову подошел Ядрихинский.

— С вами хочу выпить, Лексей Лексеич! Уважаю и ценю потому что! — он стукнул свой стакан о рюмку Белозерова, опрокинул его в рот, крякнул. — Понимаете вы рабочего человека, душу его человеческую понимаете, и за это я вам от имени рабочего класса спасибо выношу.

Он глотал концы слов, похоже, был пьян. Белозеров попытался остановить его, но Ядрихинский повысил голос:

— Нет, Лексей Лексеич, ты мне не перечь! На работе ты сказал, и я иду в огонь и воду, а здесь — ты слушай меня! Ты есть начальник уважительный и справедливый, зазря никого не обидишь, не как некоторые... — поднял голову, в упор посмотрел на Эдика. — Которые только еще учатся на инженера, а уже могут назвать человека рвачом и все такое прочее!

«Ну, кажется, начнется сейчас!» — Белозеров выбрался из-за стола.

— Душно в избе, Калистин Степанович, проводите меня, пожалуйста, на воздух.

«Пусть изольет душу, выкричится на улице». Белозеров взял Ядрихинского под руку, вывел во двор. Была уже ночь, в небе играли серебряные сполохи северного сияния, стояла тишина.

— Благодать какая, — сказал Белозеров. — О чем угодно можно говорить, только, уж извините меня, Степаныч, не об обидах.

— Эдьку не прощу: обидел! Разве я рвач? — продолжал с горечью Ядрихинский. — Я дома рвусь, глаза вылезают!

— Пригласил зачем? — с упреком спросил Белозеров. — Забыть обиду надо, а ты подогрел себя и объясняться! Нехорошо.

— Дочка это... Без Эдика, говорит, свадьбу играть не буду. Любят они его все в бригаде. Я и сам уважаю, светлый он изнутри. Я молодой тоже такой был. В газете мои портреты печатали, и на съезды как ударник ездил. Все было да сплыло, Лексей Лексеич!.. Разругались когда мы с Эдиком, я на реку пошел, сел на бережок и думаю: может, Эдька-то прав, всамделе рвач я? Он же вот не стремится к копейке, а ему тоже небезразлично: деньги-то всегда деньги, что хошь на них покупай, наслаждай себя жизнью!

Из избы доносилась музыка и дробный перестук каблуков. Ядрихинский продолжал говорить, изливая душу. Они не заметили, как из избы вышли Эдик и Рамишвили. Эдик подошел к Ядрихинскому, сказал, дотронувшись до плеча:

— Я виноват перед вами, Калистин Степаныч, беру свои слова обратно, извините за обиду!

Голос Эдика был пьян и возбужден, в нем звучало искреннее раскаяние, оно обезоружило Ядрихинского. Тот занукал:

— Ну, ну, ладно, давай...

Они с Эдиком обнялись и поцеловались.

Белозеров был рад тому, что Ядрихинский простил Эдика, и тоже поцеловал Ядрихинского — жиденькие усики остро кольнули щеку, — потом Эдика и Рамишвили.

Целоваться к Белозерову лез уже Ласавин, который оказался на улице. И его Белозеров поцеловал с удовольствием. «Что-то у него было в прошлом, но это уже позади. Рано или поздно все проходит, все остается позади!»