Адольф Гитлер: клинический случай некрофилии

Если бы связь анального характера с некрофилией была столь простой и однозначной, данную теоретическую схему можно было бы считать удовлетворительной. Однако в действительности связь эта далеко не так однозначна. Анальный характер, типичный для представителей среднего класса в XIX в., в наше время среди населения, задействованного в современных видах производства, становится все более редким[31]. Если для среднего жителя Америки феномен тотального отчуждения является, по-видимому, еще достаточно редким, то для групп, которые наиболее ярко выражают сегодня тенденции общественного развития, он уже достаточно характерен. Рождаемый нашей эпохой человек нового типа уже не вписывается в рамки, задаваемые старыми представлениями об оральном, анальном и генитальном характере. Этот новый тип я уже пытался описать как «рыночный характер»[32].

Человек, обладающий рыночным характером, воспринимает все как товар, — не только вещи, но и саму личность, включая ее физическую энергию, навыки, знания, мнения, чувства, даже улыбки. Такой тип — явление исторически новое, ибо он возникает в условиях развитого капитализма, где все вращается вокруг рынка, — рынка вещей, рынка рабочей силы, личностного рынка, — и его главная цель — в любой ситуации совершить выгодную сделку.

Анальный характер, так же как оральный и генитальный, принадлежит к реалиям старого мира, в котором еще не было в такой степени развито тотальное отчуждение. В основе этих типов характера лежит опыт чувственного переживания человеком своего тела, его функций и его продуктов. Но у кибернетического человека процесс отчуждения заходит так далеко, что он начинает видеть в своем теле только инструмент успеха. Тело его должно выглядеть здоровым и юным. Оно воспринимается в сугубо нарциссическом модусе — как самый ценный товар, который можно предложить на рынке.

И здесь мы должны вернуться к вопросу, заставившему нас совершить этот характерологический экскурс. Действительно ли некрофилия так характерна для человека, живущего во второй половине двадцатого столетия в Соединенных Штатах или в любом другом обществе, столь же далеко зашедшем по пути капиталистического или государственно-капиталистического развития?

Этот новый человек вроде бы совсем не интересуется нечистотами и трупами. Напротив, он испытывает по отношению к трупам такой панический страх, что готов делать все, чтобы придать им вид более живой, чем они имели, пока были живы. (И, судя по всему, это не компенсаторная реакция, а проявление общего отрицания всего натурального.) Но он идет и значительно дальше, отворачиваясь от жизни, от людей, от природы. Все живое, не исключая и себя самого, со всеми своими человеческими качествами, со способностью размышлять, видеть, слышать, чувствовать, любить, он норовит превратить в предмет, в вещь. Сексуальность становится техническим навыком, «любовной машиной», чувства оказываются как бы сплющенными и обыкновенно подменяются сентиментальностью, радость — это извечное выражение жизнелюбия — уступает место возбуждению, создаваемому «индустрией развлечений», а в качестве главных объектов любви и нежности начинают выступать машины и механизмы. Мир превращается в совокупность безжизненных предметов, включающих среди прочего искусственную пищу и искусственные органы. Благодаря этому и сам человек становится частью всеобщей машинерии, которой он управляет и которая, в свою очередь, управляет им. У него нет ни плана, ни цели в жизни, ибо все его действия следуют логике окружающей его техники — технологии. Достижение технического разума, вдохновляющее его превыше всего, это перспектива создания роботов, и, как утверждают некоторые специалисты, роботы эти будут неотличимы от живых людей. Надо признать, что, когда сами люди становятся неотличимы от роботов, достижение это не выглядит таким уж невероятным.