Византийский сатирический диалог

XXVII. «Слова твои, блистательный наставник, — сказал я, — пока они не осуществились, — кажутся мне невероятными, чудесными и поистине такими же загадочными, как существа, которыми каменотесы и ваятели украшают здания, — гиппокентавры, сфинксы и другие мифические твари древних.

Объясни мне, однако, прославленнейший из риторов, на что ты надеешься, обещая, что меня отпустят отсюда, когда судьи — Эак и Минос — язычники и враждебны мне, галилеянину, а ты сам — ученик и последователь Христа».[142]

«На что я надеюсь, — отвечал Феодор, — и тебе хорошо известно. Я ведь обладаю гибкостью ума, которая без труда опрокидывает все доводы противника и помогает быстро отвечать на любой вопрос и любое возражение, а также находчивостью в выборе надлежащих средств, речью плавной и вместе с тем ясной и, наконец, познаниями в медицине.

Благодаря этому при самых ничтожных возможностях я сумею одолеть пресловутых языческих богов-целителей.

XXVIII. Ведь Асклепий при всей своей дутой славе и сомнительной божественности уже много лет не произносит ни единого слова,[143] а если его заставляет нужда, когда к нему обращаются с вопросами (сам он старательно устраняет всякий повод для беседы), спрашивающий должен строить свою речь в расчете на утвердительный или отрицательный ответ, и Асклепий, в зависимости от своего решения, кивает или отрицательно качает головой; таковы, видишь ли, его вещания.

Гиппократ же, если и говорит, то немного, одну, самое большее две фразы, и те в весьма загадочной, совсем не подходящей для судебных речей манере и вдобавок чудно, вроде, например, такого: „Размягченное очищать и приводить в движение, непереваренное же отнюдь“, или: „При расстройствах желудка и рвотах“. Все это только забавляет судей, говорящих на другом языке».[144]

Минос ведь критянин, а Эак — фессалиец, настоящий грек из древней Эллады; если какой-нибудь иониец или дорянин из попадающих в аид покойников попробует у них разговаривать по-своему, они издеваются над ним и прямо покатываются со смеху.[145]

Что касается Эрасистрата, то он совершенно не посвящен ни в какую премудрость и чужд грамматике; не очень тверд он также и в медицине, а свою жалкую и пустую славишку приобрел лишь благодаря опыту, врожденной сообразительности и тому, что брался за все. Только поэтому он угадал страсть Антиоха к Стратонике и с тех пор был, как только можно, превознесен.[146]

XXIX. А божественный Гален,[147] которого я опасаюсь больше всех, по божьему, может быть, соизволению не участвует сейчас в совете врачей; причина, которой он это объясняет, как я сам недавно слышал, — его книга «О различных видах лихорадок». И теперь, поди, он сидит где-нибудь в углу и, спрятавшись от сутолоки и шума, восполняет в ней пробелы. Как-то он даже сказал, что дополнения будут больше того, что уже написано. Так вот, поскольку Гален отсутствует, мне не составит труда взять верх над этими бессловесными знаменитостями.