Критика русской истории. «Ни бог, ни царь и ни герой» [litres]

Но это было мнение правительственных кругов, фактическим агентом которых в комиссии был Бибиков. И его биограф тут же, сряду, проговаривается о другой причине роспуска комиссии: “Некоторые же из них (депутатов), увлеченные вольнодумием, ухищрялись уже предписывать законы верховной власти”. Это объяснение гораздо ближе к делу. Сравнивая наказы, какими снабдили дворянские общества своих уполномоченных, со знаменитым “Наказом” императрицы, читатель задним числом переживает чувства, вероятно, испытанные самим автором этого последнего “Наказа” – чувство стыда за человека, который выступил, чтобы учить других, и которому эти другие показали, что они лучше его знают дело.

“Ограбившая президента Монтескье” Екатерина кокетливо называла свою книжку “ученическим произведением”: она и не подозревала, сколько жестокой правды в таком отзыве. Удивительнее всего, что такие историки, как Соловьев, могли целыми страницами цитировать “Наказ” как произведение самой императрицы, написанное лишь “под влиянием” Монтескье и Беккариа. Это совершенно то же самое, что сказать, что составленный студентом к экзамену конспект профессорского курса есть произведение, написанное “под влиянием” данного профессора.

Возьмите, для примера, главу XI, трактующую о самом животрепещущем вопросе эпохи – о положении крепостных. Она была предметом особого внимания императрицы и дошла до нас в двух редакциях: более полной, исправленной рукою Екатерины и оставшейся в рукописи, и сокращенной, которая была напечатана. Соловьеву это дает повод показать на примере, как либеральные мечты императрицы блекли в удушающей атмосфере ее крепостнического двора. Вот что она хотела, и вот что позволили ей не сделать, а только сказать!

В крепостничестве приближенных Екатерины едва ли можно сомневаться, но, цензуруя XI главу “Наказа”, они руководились едва ли своими крепостническими вожделениями, а, вернее всего, просто элементарными требованиями литературного вкуса. В краткой редакции остались и характеристика рабства как неизбежного зла, и весьма скользкая, по тогдашним временам, фраза о “собственном рабов имуществе”. Вычеркнуты же были бесчисленные примеры германские, македонские, афинские, римские, ломбардские, из “законов Платоновых” и иные, выписанные великой императрицей из XV книги “Духа законов” с прилежанием гимназистки, конспектирующей первую серьезную книжку, которая попала ей в руки. Насколько конспектирующая вникла в смысл конспектируемого покажут два образчика.