Бывшие в падении

– Прости меня, Поль, – прошептала я тихо, уткнувшись в его плечо. – За это и вообще за все.

Момент спокойствия был разбит. Появилось напряжение, которое сложно было игнорировать. Но никто и не говорил, что будет просто. Нестеров так вообще не верил. Вспомнив о Нестерове, я вздрогнула и вцепилась в Кифера сильнее. Человек, который видел пары, подобные нам, раньше, не верил в успех. Солгу, если скажу, что меня это не пугало.

– Не закрывайся.

Я подтянулась повыше и коснулась пальцами его губ. Поль не сомкнул их, с прищуром следя за каждым моим движением. Не знаю, откуда пришло это странное, ужасно сексуальное желание трогать его губы, но с каждым новым движением я все больше хотела повторить то, что случилось в этой постели с полчаса назад. Тело стало тяжелым, чужим, непослушным. И руки, сомкнувшиеся на моей талии, подсказали, что мое состояние не явилось для Кифера тайной.

Мне нравилось то, что теперь я чувствовала Поля по-другому. Я его понимала. Раньше – нет. Да, я испытывала с ним в постели удовольствие, но какое-то неправильное. Стыдное, чуждое. Я была слишком мала, чтобы принять наши отношения со всеми их аспектами. Восемнадцать на бумаге и четырнадцать-пятнадцать в голове. Возраст, на котором я застряла, когда отец бросил маму. Возраст, на котором я застряла, когда поняла, почему он ее бросил.

Психоаналитик из клиники не успел разобраться во всех моих проблемах, но причину, по которой со мной случилась болезнь, вывел тотчас. Очень стыдную причину, о которой я предпочитаю не вспоминать, потому что… потому что осуждала себя за это сильнее, чем за что-либо другое.

В тот момент, когда отец бросил нас разбираться с проблемами, мы с Рамилем повели себя каждый по-своему, но оба в попытках привлечь его внимание, вернуть в семью. Брат начал драться, красть и дерзить. Я перестала есть. Вот почему я каждый раз, пусть и ломалась, продолжала встречаться с отцом в Петербурге во время ненавистных ужинов в ресторанах. Я подсознательно надеялась, что уж на этот раз он обязательно заметит, в каком я виде, и скажет: «Дочка, что ты творишь? Собирай свои вещи, мы возвращаемся в Казань! Я не допущу, чтобы ты себя убивала». А в итоге, когда я почти преуспела, он бросил меня в клинике, швырнув деньги, как кость собаке. И сказал, что не хочет больше знать. Я поначалу убеждала себя, что дело в моей беременности, но Нестеров в ответ на это лишь фыркнул: отец бы в любом случае меня бросил. Он общался со мной только потому, что я ни к чему его не принуждала. А как только почувствовал опасность – сразу рванул в кусты. Это его привычная модель поведения. Мой отец – ни на что не способный слабак, ищущий стержень в других и восхищающийся силой. Силой, которая, по его мнению, есть синоним успеха.