Хозяин Марасы

Вы обязаны! Вы же будете свободны – как птицы, как прекрасные вольные птицы! Нет ничего дороже свободы.

Высший тип свободных людей следует искать там, где приходится преодолевать самые сильные препятствия; в пяти шагах от тирании, у самого источника грозящего рабства.128 Так что, по твоей же логике, мы самые вольные люди, – Борха не смог сдержать едкий смешок.

«Нет ничего дороже свободы». Есть. Например – чужая жизнь. Давным-давно в прошлой жизни, тот отец отдал его в качестве заложника королю Франции, спасая тем самым Рим от разграбления. Меняя одну свободу на тысячи, десятки тысяч жизней. Да, он заодно уберегал и свой кошелёк, но всё же… Всё же он тогда был прав.

Первый и последний раз предлагаю тебе – отвали куда подальше, скройся, и мы забудем про тебя. Даже про изгаженный иол вспоминать не станем.

Угрожаете? – зашипела вдруг Марианна.

Предупреждаем. Потому что ты – той же породы, что и наш отец, что и многие, бродящие по этой земле. Я знаю – видел за долгие годы… Сколько ты живёшь, Марианна? Пятьдесят лет? Шестьдесят?

Семьдесят два года! – гордо заявила шувани уничтоженного табора и скрестила на груди руки, исполняясь превосходства.

Да я тебя почти в пять раз старше, – Фели посмотрела на неё, как на больную. – Ты же ещё ребёнок. Ты – глупый ребёнок. Ты ничего не знаешь. Ты не понимаешь! Ты говоришь – свобода. Но ты даже не знаешь, что это. Говоришь про жизнь, а отказаться от отца – смерть для нас.

Лучше быть мёртвыми и свободными, чем живыми и сидеть на цепи!

Ну, теперь мне всё понятно. Ты сидела в тюрьме или, судя по времени, скорее всего в концлагере, и там окончательно рехнулась, «забыв умереть». И теперь у тебя ненависть к итальянцам, патологическая страсть к бродяжничеству, которое ты именуешь свободой, и нежная любовь к цыганам. Другого объяснения твоей зацикленности и одержимости я не нахожу, – Бо поднялся и размял шею. Солнце светило ему прямо в глаза, но он чётко видел, как вспыхнуло лицо Марианны. – Ты не арабка, не цыганка и не еврейка. Так кто ты?

Не твоё дело, – огрызнулась она, отходя на шаг от Феличе. – Я в последний раз предлагаю вам свою помощь! Я смогу, я знаю, как. И то чудовище, что Лутто призвал себе на службу, вас не тронет.

Не смей оскорблять моего папу, – ещё немного, и волосы Феличе взвились бы змеями Медузы Горгоны. Теперь её колотило не от предвкушения, а от злобы, чистой и яркой. – И братика!