Пьесы

Ввиду нужды в припасах Катилина Был должен в бой вступить с одним из войск, Ему грозивших с двух сторон, и выбрал Мне вверенную армию он целью Последней и отчаянной попытки, Для нас почетной столь же, сколь опасной. Он выступил, и тотчас день померк, Как если б рок, слетев с небес на землю, Крыла простер над ней, как над добычей, Которую хотел пожрать во тьме. Тогда, чтоб ни одной минутой больше Мощь Рима не стояла под сомненьем, И мы, гордясь, что служим правой цели, Построились в порядок боевой. Тут, как войны гражданской воплощенье, Предстал нам Катилина, походивший Скорей на духов зла, чем на людей. У воинов его уже лежала На лицах тень неотвратимой смерти, Но криком, хищным, как у ястребов, Они ее еще ускорить тщились. Мы ждать не стали, двинулись вперед, И с каждым новым шагом уменьшалось Пространство меж войсками, словно узкий, Двумя морями сжатый перешеек, И, наконец, два мощные прилива Слились, кипя, в один водоворот. С холмов окрестных Фурии с тревогой Смотрели, как их люди затмевают, А состраданье убежало с поля, Скорбя о тех, которые не знали, Какое преступленье — доблесть их. Остановилось солнце в тучах пыли, Взлетевшей к небу, и пыталось тщетно Смирить своих напуганных коней, Встававших на дыбы от шума боя. Наверно, всех сражавшихся Беллона,[282] Свирепая, как пламя, истребила б, Когда б тревога о судьбе отчизны Палладиумом[283] не была для нас. Наш перевес увидел Катилина, Чьи воины ту землю, где сражались, Уже устлали трупами своими, И, чтоб окончить славно путь злодейский, Врубился в наши тесные ряды, Отчаяньем и честолюбьем движим, Как лев ливийский, презирая раны И не страшась ударов беспощадных, Он яростно косил легионеров, Пока не пал в смертельном их кольце. Подобно дерзновенному гиганту, Который на богов восстал, но вдруг Узрел Минерву с головой Медузы[284] И начинает превращаться в камень Перед губящим все живое ликом, Хоть и не понимает, что за тяжесть, Как глыба, навалилась на него, Мятежный Катилина перед смертью В нас воплощенье Рима увидал И охладел навеки, но во взгляде Еще читалась прежняя решимость, И пальцы долго шевелились, словно Республику пытались задушить.