Елизавета Федоровна

Елизавета Фёдоровна не случайно выбрала именно М. В. Нестерова. Хорошо зная его творчество и высоко ценя духовную составляющую его работ, она к тому же несколько лет могла любоваться одним из произведений художника, висевшим в её доме. Картиной, которую очень любила. В 1897 году это полотно под названием «Христова невеста» приобрёл на выставке Великий князь Сергей Александрович, всегда восторгавшийся талантом автора. Работа и поныне считается одной из важнейших, этапных в творчестве художника. Правда, сегодня нам больше знакомо совсем другое, более позднее, но названное точно так же произведение Нестерова, а экземпляр начального варианта из великокняжеской коллекции бесследно пропал. «Христова невеста» (или «Девушка-нижегородка») — работа широко известная. Не секрет, что художник создавал картину под впечатлением ранней кончины своей супруги, придав изображённой на картине девушке черты её лица. Всё произведение проникнуто тоской, одиночеством, отрешённостью. В центре — юное, нежное создание в тёмно-синем сарафане и таком же платке. Ясно, что это не монахиня, но тогда почему же Христова невеста? А потому, что она уже не принадлежит сему миру — все её мысли и чувства далеки отсюда, вся её душа во власти Бога, и хотя постриг ещё не состоялся, земная суета больше не тревожит её сердце... Переселившись после гибели мужа в Николаевский дворец, Елизавета Фёдоровна перевезла туда и картину Нестерова, ставшую особенно созвучной её собственному мироощущению.

Работы по возведению церкви продолжались. «Мы с Щусевым, — вспоминал Нестеров, — призваны были осуществить мечту столько же нашу, как и Великой княгини... В алтаре, на апсиде храма предполагалось изображать “Покров Богородицы”, ниже его — “Литургию Ангелов”. На пилонах по сторонам иконостаса — “Благовещение”, на северной стороне — “Христос с Марфой и Марией”, на южной — “Воскресение Христово”. На большой, пятнадцатиаршинной стене трапезной или аудитории — картину “Путь ко Христу”. В картине “Путь ко Христу” мне хотелось досказать то, что не сумел я передать в своей “Святой Руси”. Те же толпы верующих, больше простых людей — мужчин, женщин, детей — идут, ищут пути ко спасению. Слева раненый, на костылях, солдат, его я поместил, памятуя полученное мною после моей выставки письмо от одного тенгинца из Ахалциха. Солдат писал мне, что снимок со “Святой Руси” есть у них в казармах, они смотрят на него и не видят в толпе солдата, а как часто он, русский солдат, отдавал свою жизнь за веру, за родину, за эту самую “Святую Русь”... Иконостас я хотел написать в стиле образов Новгородских. В орнамент должны были войти и берёзка, и ёлочка, и рябинка. В росписи храма мы не были солидарны со Щусевым. Я не намерен был стилизовать всю свою роспись по образцам старых псковских, новгородских церквей (иконостас был исключением), о чём и заявил Великой княгине. Она не пожелала насиловать мою художественную природу, дав мне полную свободу действий».