Тревожное счастье [изд. 1975 г.]

Нет, трава здесь и впрямь не так уж вытоптана. Понятно почему. Нет ни свиней, ни гусей, и вряд ли есть телята. Все сожрал ненасытный фашист. Правда, во дворах кое-где мычат коровы — кличут хозяек. Самые хлопотливые хозяйки уже растапливают печи: там и сям над трубой в ясную лазурь неба поднимается дым — то густой, черный, а то прозрачный, словно марево над пашней в знойный день.

Жизнь идет. Петра всегда радостно удивляла эта необоримость жизни. Радовала там, в Мурманске, когда он видел с горы, на которой стояла батарея, как быстро после бомбардировок оживал город. Удивляла в госпитале, когда он слышал, как люди, потерявшие ноги, руки, мечтали о счастье, о любви. Радует непобедимость жизни и здесь, на захваченной врагом земле. Он проходил с отрядом по следам карателей — там, где остались одни пепелища. Сколько горя и смерти сеют эти насильники! Кажется, все-все: науку, технику, политику, мораль — заставили они служить уничтожению, гибели, смерти. Но остановить жизнь они не в силах!

Петро уверен, что он лежит как раз напротив Сашиной хаты. Огород с кукурузой у плетня — это их огород, Трояновых. Он хорошо помнит, как Саша однажды сказала, что от школы их хата девятая. Он пересчитывает в который уж раз. Новых домов нет, пожарищ тоже не видно, значит, девятая — эта, как была, так и есть. Сюда он шел двое суток. Нет, не шел. Бежал. Летел. Без сна, без отдыха. Жаль, что немножко запоздал, рассчитывал прийти затемно, до рассвета — самое удобное время для партизана наведаться в малознакомую деревню, — а пришел, когда рассвело, потому что проплутал ночью в незнакомых лугах и в лесу. Теперь надо быть настороже! Не нравится ему школа. Никого там Петро не видит. Тихо, спокойно, как и везде кругом. Но за хлевом на жердях висят сети. И не одна — штуки три. Двух месяцев партизанства ему было достаточно, чтобы узнать, какие «рыболовы» располагаются в школах! Если на чердаке сидит часовой, он сразу заметит человека, который идет из сосняка в деревню.