Мои воспоминания. Том 1. 1813-1842 гг. [litres]

Перед Толем приехали в Москву инспектор работ инженер-генерал-майор Потье, который вполне одобрил мое предположение по перестройке бассейнов в с. Больших Мытищах, и начальник штаба корпуса путей сообщения, генерал-майор Мясоедов{567}, которому представлялись офицеры ведомства путей сообщения и который осматривал в экзерциргаузе команду нижних чинов, состоявшую при округе. При представлении офицеров Мясоедову он делал замечания, относившиеся к форме одежды, и на ответ одного из них, Бобрищева-Пушкина{568}, запретил ему когда бы то ни было рассуждать. Это сильно поразило ученого Яниша, который не мог не сказать, что, напротив, инженеру необходимо постоянно рассуждать. При смотре нижних чинов в экзерциргаузе Мясоедов требовал от них выправки, маршировки и изучения тесачных приемов в совершенстве, тогда как большая часть нижних чинов были переведены из военной службы по неспособности к ней, и, сверх того, настоящие их занятия не оставляли им времени для фронтового образования. На другой день приезда Толя он принял в 10 час. утра чинов ведомства путей сообщения. Прием начался представлением Толю ординарцев и вестового от команды нижних чинов, состоявшей при округе. Толь был недоволен тем, что один из подходивших к нему нижних чинов сделал какую-то ошибку. Он обратился к Янишу с требованием, чтобы нижние чины команды были во фронтовом образовании не хуже гвардейцев, и, когда последний ему объяснил, что этого нельзя от них требовать {по причинам, мною выше описанным}, Толь ему сказал, что он вперед знал, что ему скажет Яниш, что он все знает и требует точного исполнения его приказаний. Потом, став посредине залы, у стен которой стояли офицеры корпуса инженеров и Строительного отряда, он громко объявил, что он все знает; знает, кто полезен для службы, кто нет, и что бесполезных он удалит со службы. Если бы не робость, которую внушал столь грозный начальник, и не уважение к заслугам Толя в Отечественную войну, то картина небольшого роста[64] толстого генерала в полной форме и Андреевской ленте, с необыкновенной живостью движущегося и кричащего посреди изумленных офицеров, могла бы навести смех.