Сплошная скука. Реквием по шалаве

На месте Бояна сидит Пепо, весьма нервный мальчишка, который, сам не знаю почему, чем-то напоминает мне испанца — может, смуглым матовым цветом лица или черными кудрями и бакенбардами. У Пепо злой язык, ведет он себя вызывающе, по крайней мере до тех пор, пока Драганов спокойно не пояснил ему, что он запросто может составить компанию Фантомасу — то есть отправиться под арест. После чего этот малый дает понять, что готов держаться поприличней, если надо.

Потом на сцену выходит Роза, вовлеченная в компанию как бы только для того, чтобы служить антиподом Лили. Роза — поэтично-бесплотное существо, проще говоря, драная кошка. Своей худобой она смахивает на манекенщиц из модных журналов. Ее худосочие сказывается не только в фигуре, но и во всех ее проявлениях, даже в манере изъясняться. Словарь ее, насколько можно судить по допросу, исчерпывается одним только «да» и «нет» и несколькими восклицаниями, еще менее ясными по смыслу. У нее серые, будто выгоревшие на солнце глаза, пепельные, какие-то увядшие волосы, бледные губы. Одета она в брючную пару серовато-лилового цвета.

Последней демонстрирует свою фигуру Марго — женщина-ребенок, физически уже довольно развитый и довольно порочный в нравственном отношении ребенок, со смазливеньким курносым личиком, балованная дочка богатых в прошлом людей, в чьих жилах течет кровь трех поколений торговцев, промышлявших крупным рогатым скотом. Марго, так же как Роза, Пепо и все прочие, решительно ничего не знает об ограблении аптеки, однако эта неосведомленность ни в малой степени не сказывается на ее самочувствии, напротив, женщина-ребенок без конца егозит, оборачивается то так, то этак, будто перед кинооператором, а не перед майором милиции. А так как у Драганова уже и без того иссякло терпение, он провожает ее с эстрады лаконичным, но весьма красноречивым «Вон!»... и лишь завидное самообладание позволяет ему проглотить остальную часть фразы.

— Трудный материал, — вздыхаю я, после того как минуту спустя усаживаюсь в комнате майора, чтобы выпить чашку кофе.

— И да, и нет, — отвечает Драганов. — Будь я маленько понастойчивей, можете не сомневаться, к этому времени по крайней мере одна из девчонок обнаружила бы готовность капитулировать. Но поскольку вы велели особенно не прижимать их...

— Именно. Никуда они не денутся. И все-таки материал довольно трудный — для перевоспитания, я имею в виду.

— И да, и нет, — повторяет майор. — Когда имеешь дело сразу со всей обоймой, они действительно трудны, ничего не скажешь. Но возьмите каждого в отдельности, и вы увидите, что они вполне исправимы... В сущности, все они исправимы, кроме, может быть, Апостола и Пепо.

— «Исправимы» — звучит весьма ободряюще, — тихо говорю я. — Только удастся ли их исправить?

— Вопрос сложный. Во всяком случае, решить его тут, в этой канцелярии, нельзя. Если не заручиться помощью окружающих, близких... — Он устало запускает руку в уже седеющие волосы и, глядя на меня, замечает: — Когда смотришь со стороны, как они лгут и выпендриваются, становишься сам не свой. Думаешь, дал бы каждому оплеуху и отправил бы туда, где им место. А приглядевшись к ним получше, видишь, что какой случай ни возьми — за каждым кроется человеческая драма... Взять, к примеру, эту Лили. Воплощение упрямства и порока. А ведь она неплохая девушка. Лишилась матери, когда была совсем маленькой, нет у нее родной души, на свете, и живет она в какой-то убогой мансарде.