Мы никогда не умрем

— Танцуйте же со мной! Есть только этот день! И может на другой я снова стану «тень»!..

Мари не пыталась подражать Эдит Пиаф, и пела она не по-французски. В ее песне звенели совсем другие ноты — Мари рассказывала свою историю, только он никак не мог понять, какую. Под конец из песни исчезло истеричное веселье, а голос за дверью все задрожал и ослабел.

«Может, она там вешается? — предположил Вик. — И говорить с ней не придется».

«Вряд ли, но ей, кажется, правда нехорошо», — поморщился Мартин.

Ему не нравилась Мари, но от цинизма Вика почему-то стало не по себе.

— Танцуйте же со мной! Браво, Милорд! Браво!..

Он постучал, не дождавшись, пока стихнет последний аккорд.

— Кто?! — хрипло огрызнулась Мари.

Музыка смолкла с резким щелчком.

— Это Виктор, хочу с вами поговорить, — миролюбиво ответил Мартин.

За дверью было тихо. Он стоял, пытаясь различить шорох или шаги, но из кабинета не доносилось ни звука. Свет Мари не включала, и под порогом виднелась узкая полоска темноты.

Мартин представил, как Мари стоит, беспомощно опустив руки, и смотрит на дверь. И темнота налипает на бархат ее рукавов и перчаток.

Наконец скрипнул замок.

Она стояла на пороге, склонив голову к плечу.

Не было ни бархатных рукавов, ни перчаток. Мари стояла на холодном полу босиком, кутаясь в вязаную тельняшку-бретонку, а ее перчатки были белыми. Волосы подвязаны алым платком, таким же, как носил на репетициях Вик.

— Ну? — мрачно спросила она.

А еще от нее пахло вишневой настойкой. Такую Ришина мать разливала по бутылкам каждую осень и убирала в буфет.

Почти черной, густой, липкой настойкой, которой Мари успела изрядно нализаться.

— Вы хорошо поете, — улыбнулся Мартин, пытаясь сгладить неловкость.

Мари смотрела тяжелым зеленым взглядом. Не брала протянутую им роль. Не звала «котенком», не благодарила за комплимент.

— Не всем нравится, — мрачно сказала она, все же отходя в сторону. — Но «Аккордеонист» не приносит удачи, а скоро прослушивание.

В кабинете было темно. Парты и стулья стояли вдоль стен. У порога стояла пара бутылок без этикеток.

— Мне мамаша ее на днях принесла, — неожиданно сказала Мари. — Иры. Сказала, что за дочку очень рада. Сказала, чтобы я ее забрала и в колледж устроила. Думает, это за бутылку делается, — она презрительно поморщилась и села на край парты. — Ну, а ты зачем пришел?

— Я хотел поговорить о прогоне, — спокойно ответил Мартин, снимая стул.

Сел у двери, так, чтобы Мари смотрела на него сверху вниз — пусть чувствует себя главной, ему так проще.

— И что? Ты нервничаешь? Могу поделиться. — Она наклонилась и подняла с пола третью бутылку — наполовину полную.

— Нет.

— Вот от этого все твои проблемы, — хрипло сказала Мари. — Не любишь иллюзии? Хочешь, чтобы все было честно, а?

Мартин пожал плечами. Вик ушел, оставив его одного — видно решил не мешать разговору нарастающим раздражением. Мартин был ему за это благодарен, и вместе с тем оставшись один на один с Мари, внезапно отбросившей все ужимки, чувствовал легкую тревогу.