Осада

Вспомнив это поле, Балинт невольно пожалел Винера: он был неплохим человеком, как, например, арендатор Фридман. К Винерам можно было прийти в конце лета и попросить у тети Терки меру муки до нового урожая… И она охотно давала, если у нее было.

Балинт разозлился на самого себя за свою жалость к Винеру. Они были хорошими людьми, но земля — это не добро или зло. Это — богатство, которое должно принадлежать венграм. В этом — справедливость. А уж он проследит, чтобы ему нарезали хороший участок. Свою бумагу на землю он предъявит тогда, когда скудные участки будут уже розданы самым голодным крестьянам. Наверняка сначала будут распределять самые плохие земли, а более плодородные, жирные приберегут напоследок для более зажиточных.

Впервые за все время службы в армии Балинт радовался тому, что он — солдат, и все из-за этой бумаги на землю, которой можно воспользоваться не сразу.

Вот получит он отпуск, поедет домой, осмотрится, разузнает, какие земли уже розданы, и если плохие участки уже разошлись, тогда-то он и предъявит свою бумагу господину нотариусу. А если нет, то он только объявит, что ему тоже полагается участок, документ на который он пришлет позже, а жене даст наказ, чтобы та не зевала, держала ухо востро, смотрела в оба, а когда настанет время, предъявила бы документ, но не торопилась, чтобы не всучили какую-нибудь дрянь.

Неплохо бы, конечно, получить что-нибудь из угодий Лихтенштейна, из его садов или виноградников. Да у него и луга хороши…

Земли швабов тоже неплохи. Вопрос в том, переселятся ли они обратно в Германию. За исключением одного-двух, все записали себя коренными немцами — гражданами империи. Если они все уедут, то и из их земель можно было бы кое-что получить. Хорошие у них земли, но самые лучшие все-таки у Лихтенштейна…

«Ну а теперь спать, спать…» Балинт попробовал ни о чем не думать, хотя и знал, что из этого ничего не выйдет.

Неделю назад, как раз в прошлую пятницу, он испуганно проснулся. Тогда на передовой тоже царила тишина. Он стоял в окопе возле пулемета и, облокотившись на бруствер, спал, как способен спать только солдат-фронтовик. Спать он не боялся: сам бог не заметил бы, что он спит. Русские тоже молчали. Проснувшись, он открыл глаза и украдкой ос-смотрелся. Поблизости никого не было, и он никак не мог понять, что именно нарушило его сон. По небу медленно плыли барашковые облака, сквозь которые кое-где поблескивали звезды. Балинт немного продрог. Во фляге еще сохранился глоток рома, и он его тут же выпил. Это был марочный ром, резкий, но довольно слабый.