Срочно меняется квартира

Гоже. Раз сдали, другой, третий раз собрались, нас упреждают: «Смотрите, колдун[4] низко упал. Беды бы не было. И метеосводку привезли — плохая…» Тогда радио-то у нас не было. Метеосводки и на завод раз в месяц привозили, с сухарями вместе. А Лихобабин смеется. «Вашу метеостерву прочитаешь, в баню забоишься идти…»

Ушли. Сетки выбили. Ночь. Ветер слег, свалился. Севостьян кряхтит: «Не к добру, Ванюша, не к добру ветер стих. Надо бы, с богом помолясь, убегать с глуби. А?»

Ну, не сетки же бросать? Засветает, поднимем их — и айда.

И засветила! Еще заметно, как обухом ударила. Низкая моряна. Такой я еще не знавал. Погибель. Щеки к зубам прижимает, морду брызгами как песком сечет, ни вздохнуть, ни крикнуть. А что она, стойка? Лодка, большая, морская, но лодка.

Как она нас хлестала, гнула? Спаси и помилуй. Второй якорь выложили, а нас тащит. Якорь за грунт не держится, срывает, несет. Фонарь «летучую мышь» задуло на мачте. Огня не держим. Где море, где берег, где небо, где мы сами — мрак! Только над головой сияют чистые, умытые звезды. У нас ни карты, ни компаса нет.

Вот мне в те поры сказал бы кто-нибудь про меня: ты, мол, радиопеленгатор. Я бы подумал, что меня облаяли. Тогда и слов-то таких не было, не родились еще.

Дядя Иван ободряет: «Ничего, ребятки, нас к берегу сносит, не в море…» А он был хороший ходок по звездам. Ему компаса не надо. На небе все написано. Навечно. Это мы на земле переписываем, переиначиваем: нынче черное, завтра белым назовут. А на небе там все раз и навсегда написано.

Плохо. Дрейфуем. Терпим. Светает. И тут моряна еще прибавила. В составном звене якорная цепь лопнула, будто она стеклянная, а не железная. Совсем плохо. Все спасение в последнем якоре: он по грунту ползет, стойка носом к волне держится, отыгрывается. Оборвется последняя цепь, начнет нас крутить, молотить… Повернет к волне лагом — хана.

Старик мне шепчет: «Аркаша, надо рубахи чистые надевать, как, значит, и принято по горькому нашему морскому закону. Поймают нас, выловят, скажут: завет сдержали. Земле придадут. Надо, Аркаша, пора…»

Иван Андреевич догадался, чего он шепчет, как заорет: «Ты, старый рак, чего накликаешь? Ты чего мальчишке бормочешь? А ну, пошли все к чертям наверх. Парус ставить нельзя, мачту сломит. Лючину поднимем, книзу мачты укрепим и полетим за крачками[5] следом. Они дорогу знают».

А уж светло стало. Восход кровяный, а горизонта не видать — ад кромешный. На ногах стоять трудно, скользко, ветер сшибает. Волна все у нас истерзала, унесла, всю палубу промыла, сети сорвало и угнало. Ладно. Не до сеток.

Лючину к мачте привязали. Теперь задача: поднять якорь и без паруса поворот оверштаг[6] сделать. Не оправишься, будет тебе не оверштаг, а оверкиль[7] — враз вверх дном опрокинет.