В оркестре Аушвица

Девушка почти сразу заболела дизентерией и попала в санитарный барак, где лучше было «не задерживаться». Однажды утром она проснулась рядом с умершей во сне соседкой. Ей восемнадцать лет, она впервые увидела бездыханное тело так близко, но даже про себя не смогла назвать его «трупом». Лагерь быстро учит человека жить по его правилам, но ее душа еще не закалилась, не очерствела.

Виолетта усвоила скупой лагерный язык, огрубленную смесь немецкого с польским. В Аушвиц каждый день привозили новых депортированных — крепких голландок, гречанок — смуглых, все еще красивых и веселых, несмотря на кошмарное путешествие через пол-Европы. «Утруска» среди них была огромная, что на лагерном арго означало неправдоподобно большое число потерь во время карантина. Гибли они по большей части не от лишений или болезни, а от отчаяния.

В бараке Виолетту окружали в основном бельгийки. Она не нашла среди них знакомых, не знала судьбы родителей, и терзающий душу страх отдалял ее от подруг по несчастью.

Спали женщины по восемь-девять человек на koya — так на польском называли сколоченные из досок нары, где зарождалась нерушимая дружба выживших.

В качестве «еды» узники получали четвертушку куска хлеба, двадцать пять граммов маргарина, тарелку прозрачного супа, стакан жидкого кофе, чая или herbata (по-польски — травяной настойки), что не могло утолить голод. В лагере В, после карантина, они три раза в неделю имели Zulage (на немецком — прибавку) — дополнительную пайку хлеба, кусок ливерной колбасы, маргарин или свекольный джем, жуткий на вид, но сладкий и питательный.

У Виолетты образовался на пальце незаживающий панариций, кто-то сказал: «Помочись на него, чтобы обеззаразить…» — на руке вздулась флегмона, и у нее начался жар.