Людвиг II: Калейдоскоп отраженного света

Беда заключалась в том, что и «возвышенная страна грез», и исторические рассказы об абсолютной королевской власти, и солдатская муштра — всё было одинаково далеко от реальной жизни, в которой предстояло действовать нашему герою. Никто не объяснил мальчику, что маленькая Бавария — не блестящая Франция, что время героических подвигов и абсолютной монархии безвозвратно миновало, что наступил прагматичный XIX век, ставящий под сомнение все возвышенные идеалы, что, наконец, баварский король — это не более чем номинальная должность в государственном аппарате конституционной монархии.

Но и родители, и воспитатели, и ближайшее окружение принца поступали наоборот; во многом именно они сделали Людвига таким, каким он стал впоследствии.

Уже после смерти баварского короля германский канцлер князь Отто фон Бисмарк подверг критике такие педагогические приемы: «Если бы воспитание короля Людвига было доверено не оторванным от жизни профессорам и иностранным преподавателям, а немецким офицерам, тогда король остановился бы, вероятно, на земле, от которой он происходил, и не заблудился бы в облаках туманного Парнаса…»{30}

Тот же упрек можно обратить и к Людвигу I. Несмотря на его любовь к внуку, их общение сводилось к нерегулярным встречам в Мюнхене, а вскоре частые отъезды экс-короля за границу вообще не оставили времени для личных контактов. Оставались письма. Дед и внук переписывались регулярно; задушевный тон писем говорил о глубокой и искренней взаимной привязанности. Но для Людвига-младшего переписки было явно недостаточно. И если Людвиг I, можно сказать, гордился внуком на расстоянии, то для взрослевшего юноши дед вскоре превратился в героя исторической хроники, в пример для подражания; но в часы, когда становилось особенно тоскливо и одиноко, нельзя было поплакать у него на груди.

Можно сказать, что Людвиг с детства не столько действительно любил, сколько заставил себя полюбить одиночество; наедине с собой ему было гораздо комфортнее, чем в душной атмосфере чуждого ему двора. И не его вина, что он, как мог, сопротивлялся насилию над своей душой и упорно продолжал настаивать на собственных идеалах, вознамерившись в одиночку изменить весь мир.

И здесь надо упомянуть еще об одной очень симпатичной черте Людвига, без которой его портрет был бы неполным и которая, наряду с развитым чувством благодарности, проявилась у него с детства и совсем не сочеталась с приписываемым ему впоследствии «человеконенавистничеством». Он очень любил делать подарки. Биограф Людвига (кстати, весьма недоброжелательный), депутат баварского ландтага лютеранский пастор Фридрих Ламперт вспоминал: «…эта страсть у него была с детства, когда, получая крошечные деньги на собственные нужды, он тотчас же исстрачивал их все, до последнего пфеннига, покупая подарки матери, брату, своим воспитателям и непременно камердинеру. Насколько эти деньги были незначительны, видно из того, что, получив в первый раз в день своего совершеннолетия (16 лет) первую золотую монету, Людвиг счел себя положительно Крезом. Он тотчас же побежал к ювелиру, чтобы купить у него тот медальон, которым мать его любовалась несколько дней перед тем в витрине магазина. Ювелир, конечно узнав принца, спросил его: «Прикажет ли он прислать счет во дворец?» Но Людвиг с гордостью ответил, что «может сам заплатить», вполне уверенный, что для этого достаточна его золотая монета!»{31}