![Петр Струве. Революционер без масс [сборник] - Читать Любимую Русскую Полную Книгу 👉 Read-E-Book.com](/uploads/posts/books/3/8/8/1/1/petr-struve-revolyucioner-bez-mass-sbornik-download.jpg)
Петр Струве. Революционер без масс [сборник]
- Автор: Струве Петр Бернгардович, Колеров Модест Алексеевич
- Год: 2020
- Язык: русский
- Год: Книгократия
- ISBN: 978-5-6043673-3-9
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Петр Струве. Революционер без масс [сборник]». Краткое содержание книги:
Биографии предпослано историографическое введение, суммирующее итоги исследования и публикации наследия П. Струве.
В приложении к биографии дано впервые составленное новое собрание сочинений П. Струве — те его политические тексты, что им самим по политическим соображениям не были включены в его последний сборник статей «Patriotica» (1911), либо были опубликованы после этой книги и потому не переизданы им ни в России, ни в эмиграции.
Три названные учёные — А. В. Горский[476], имя которого в истории русской историко-философской науки своеобразно-неразрывно соединяется с именем другого эрудита, К. И. Новоструева, Е. Е. Голубинский[477] и В. О. Ключевский[478] — центральные фигуры в замечательном сборнике, посвящённом Московской Духовной Академии. Но эти фигуры именно потому получают такой исторический «рельеф», что они выступают перед нами в издании «У Троицы в Академии» на культурном фоне целого социального слоя, — русского духовенства и в связи с историей такого многозначительного явления, как наша высшая духовная школа.
В цитированном выше явно пристрастном и несправедливом мнении Ключевского о Максиме Горьком характерно то отталкивание, которое испытывал от фигуры Горького Ключевский. Несмотря на весь относительный политический радикализм последних годов своей жизни, знаменитый историк от своей среды и её культуры унаследовал значительную дозу органического консерватизма, которому была чужда, непонятна и прямо претила новизна «босячества», воплотившегося в Горьком. Ведь Ключевский представлял кость от кости и плоть от плоти русского духовенства и органически воплощал в себе его традиции, представляющие своеобразное соединение консерватизма с демократизмом. В русском духовенстве и его культуре нет ни грана аристократизма, столь характерного для духовенства западноевропейского, оно ни в историческом, ни в бытовом отношении не связано с дворянством[479], но это не мешает ему и его элементам, поскольку они сохраняют своё лицо в культурном и социальном отношениях, хранить также и большой запас консерватизма, правда, не похожего вовсе на консерватизм дворянский, но не менее его подлинного.
Суд истории[480]
Мы переживаем удивительные события, захватывающие дух и в то же время его подымающие. Эти великие события превосходят всякие ясные предвидения и в то же время точно одним ударом открывают перед государственным творчеством огромные перспективы дел и вещей, прежде погруженные в непроницаемый туман неведомого «будущего». Произошла историческая катастрофа. Волны истории несут нас к новым берегам. Но в сё-таки и в этом огромном крушении есть только один способ ясного видения вперёд, это — обращение назад, к прошлому, ясное понимание того, что́ осталось за нами, словом — историческое знание.
С наполеоновских войн, приведших к венскому конгрессу, война 1914 г. есть третья мировая война. Ибо вне всякого сомнения так называемая крымская кампания, как она ни кажется, по современным масштабам, скромным эпизодом, какой-то местной «севастопольской» борьбой, была войной мировой — последней мировой войной, в которой Россия имела против себя не только Англию, но и Францию, последней мировой войной европейского Запада против европейского Востока. В этой войне и в её местных продолжениях, итальянской (1859 г.), австрийской (1866 г.), франко-германской (1870–1871 гг.), русско-турецкой (1877–1878 гг.) и русско-японской (1904–1905 гг.) войнах, окончательно переместились прежние силы и перестроились все отношения европейского мира.
В ходе событий с 1870 по 1914 г. обозначились в Европе три основные могущественные силы, три величайшие державы: Англия, Россия, Германия. Около этих основных сил расположились силы второстепенные, просто великие державы: Франция, Австро-Венгрия и Италия.
Комбинация величайших и великих держав, которую являет война 1914 г., не была дана просто естественным ходом вещей. Её можно и необходимо было из данных исторических условий, из психологических и естественных возможностей создать построяющей политической мыслью. В этом всегда и вообще заключается та великая работа, которую выполняет дипломатия, как особое государственное искусство. Из исторических данных сложной жизни народов и государств создавать системы политических сил и приводить их в действие, — вот в чём дело дипломатии.
Почему возгорелась война 1914 года? — таков вопрос, с которым испытующая мысль будет всегда обращаться к историку и политику. Какие внутренние необходимости прорвались в этом великом столкновении? И почему эти силы, направленные так, а не иначе, действовали с исторической неотвратимостью?
476
А. В. Горскому уделено всего больше места в сборнике, более чем 250 страниц (стр. 252–510). Особенно интересны письма канониста Н. К. Соколова к Горскому и последнего к Соколову и воспоминания о Горском проф. Н. Ф. Каптерева, а также отрывок из литографированного курса Н. С. Тихонравова, дающий выпуклую характеристику работы Горского и Новоструева.
477
Воспоминания детства Е. Е. Голубинского характеризуют самые низы русского духовенства и дают яркую картину его быта, в котором такое крупное место занимало пьянство. «…Духовенство всех приходов, — пишет Голубинский, — как, впрочем, и решительнейшее большинство духовенства всей епархии и едва ли не решительнейшее большинство духовенства всей России, по крайней мере, северной, без преувеличения можно и должно сказать, предано было безмерному пьянству или совсем погружено было в пьянство… Славить для нашего духовенства — значило пить и пить — напиваться каждый день к вечеру до совершенного положения риз… Против порока пьянства духовная власть принимала одни бумажные меры, но как они влияли на наше духовенство, можно видеть из следующего. Раз, во время возки снопов с поля, устав от складывания снопов, мы сидели, отдыхая на берегу ладони (тока). Вдруг является перед отцом, который тогда был старшим священником, рассыльный от благочинного с бумагой в руке. В бумаге содержалось извещение от благочинного, что получен из синода строжайший указ относительно поведения священников и что он (благочинный) скоро явится в село. Отец прочитал бумагу и, с улыбкой, передавая её мне, сказал: „Знаешь, что это значит? Когда благочинный проезжает по обыкновенным делам, то мы ставим на собор по четверти, а так как он приедет по необыкновенному делу, то придётся поставить полведра“… А что касается до моих сверстников, то они были ещё хуже наших отцов. Отцы пили, но не умирали от водки, а из сверстников моих, бывших священниками в нашей местности, трое или четверо преждевременно отправились на тот свет от водки» (стр. 715–716, 720).
478
Весьма любопытны для характеристики личности Ключевского воспоминания о нём г-жи Марии Голубцовой, живо и умно написанные (стр. 670–82). Примечателен также, прежде всего и больше всего именно для характеристики самого Ключевского, отзыв его о Максиме Горьком, сообщённый Е. В. Барсовым (стр. 692–693) и вполне совпадающий, по своему общему смыслу, с суждениями Ключевского о Горьком, известными из других источников:
«Однажды во время моей беседы с В. О. Ключевским о современных литераторах я спросил его:
— А как вы смотрите, Василий Осипович, на Максима Горького, и чем вы объясняете успех его произведений?
— Горький, — отвечал он, — это пропаганда, а пропаганда — не литература. Горький пришёлся по плечу обществу, которое теперь особенно умножается. Это — люди, борющиеся за своё существование, много читающие и работающие над собою этим путём больше, чем учащаяся молодёжь, но в них нет никакой устойчивости; они непрерывно хромают на оба колена и 'влаются (? П. С.) ветром модных учений. Этому слою низменных людей с напряжёнными потугами на знание и мнящих себя интеллигентами совершенно по плечу творения своего собрата — Горького; в их неразвитых и небрезгливых вкусах блестят талантами и такие его произведения, как снохачество „На плотах“ и „Дно“ всяких мерзостей, с подкладками ницшеанства, политиканства и т. п. Если просвещённая публика бросилась видеть это „Дно“, то, увидев, никогда больше не пожелает его видеть и в большинстве с омерзением отвернётся от него. У Горького вовсе не талант, а одно пылкое воображение.
— Однако, Василий Осипович, Горький известен и за границей, и там его хвалят, — возразил я.
— Если его славят за границей, — отвечал он, — то ведь и там есть отбросы общества, имеющие свои газеты, кои видят в Горьком свои вкусы в кричат о нём.
— Но не даром же, — говорю, — наша Академия Наук хотела возвести Горького в „академики российской словесности“.
— Если бы Академия это сделала, — продолжал Василий Осипович, — то в глазах просвещённого общества „по Сеньке была бы и шапка“. Академия сама спустилась бы на „Дно“ Горького, и здесь, среди оборванцев, с течением времени, явился бы и герой в академическом мундире с проповедью физической силы против морали, социализма против собственности и государственности. Конечно, тогда ликовали бы и рукоплескали герои и любители „Дна“, вознося превыше небес российскую Академию Наук; но что сказала бы она на своих страницах, это несуразное явление: отсутствие элементарного этического чувства у академиков вашей эпохи в преклонение пред бойким пером в ущерб науки и действительного таланта.
— Жестоко ваше слово, Василий Осипович, — заметил я, — а ведь, говорят, Горький достал ваши лекции и выучил их наизусть.
— Ну, что ж, — отвечал он, — жаль напрасного труда. Не в коня корм — изучение моих лекций. Горький и после этого остался тем же Горьким, то есть пропагандистом, а не литератором».
Ключевский и Е. В. Барсов, по-видимому, забыли, что Горький был избран в почётные академики, но не был утверждён. Этот факт, как известно, повлёк за собой уход из Академии А. П. Чехова и В. Г. Короленка.
479
Так, поскольку у нас была активная борьба крестьянства с дворянством, духовенство было в союзе с крестьянами.
480
Русская Мысль. 1914. Кн. VIII–IX. II отд. С. 168–178; Русская Мысль. 1914. Кн. X. II отд. С. 165–174; Русская Мысль. 1914. Кн. XI. III отд. С. 158–168; Русская Мысль. 1916. Кн. VII. III отд. С. 109–116.