Елизавета Федоровна

Российский опыт милосердия знал оба эти проявления, причём иногда они даже пересекались. Так было с «послушническими монастырями», общинами бывших послушниц из упразднённых по указу Екатерины II женских обителей, открывавшими лечебницы и приюты. Их насельницы жили по монастырскому уставу, но монашеских обетов не давали. Так было с персоналом вдовьих домов и с институтом «сердобольных вдов», созданных императрицей Марией Фёдоровной (супругой Павла I) в начале XIX века и ставших прообразами общин сестёр милосердия. Они занимались благотворительностью, уходом за больными и подготовкой женского медперсонала, подчиняясь строгим, почти монастырским правилам. Возникновение новых подобных организаций поставило вопрос о придании им церковного статуса, что привело к дискуссии, а с открытием в России деятельности Красного Креста сестринское движение окончательно приобрело сугубо светский характер. Конечно, работа Общества привела к большим и важным результатам, однако отсутствие в нём духовной основы (несмотря на благочестие отдельных сотрудников) неизбежно вело к кризису самой системы. Со временем в её адрес зазвучала критика, не без оснований указывалось на упадок нравственных критериев и появление корыстных интересов, на исчезновение духа сплочённости. Правда, достойной альтернативы РОКК не называлось.

В свою очередь структуры Церкви подходили к проблеме с осторожностью. В самом деле, должны или не должны вершиться в монастырях благотворительные дела, испокон веков называвшиеся богоугодными? Основав свою обитель в Киеве, Великая княгиня Александра Петровна (в иночестве Анастасия) нисколько не сомневалась в том, что практика милосердия — прямая обязанность монахинь. При её Покровском монастыре действовала оборудованная по последнему слову техники больница, рассчитанная на более сотни стационарных мест и способная принимать до пятисот амбулаторных больных в день. «Когда мы сподобляемся приблизиться к болящему, — говорила настоятельница, — то мы невидимо приближаемся к Христу, и если при служении болящим храним на уме, в сердце и творим устами Иисусову молитву, то это те живые чётки, та идея, за которую радостно можно гореть на костре, за которую радостно можно принимать всякое поношение!» Но так считали не все. Игуменья Страстного монастыря в Москве матушка Евгения, критикуя позицию Александры Петровны, высказывалась за абсолютный приоритет молитвенного служения: «Суетные дела благотворительности — школы, ясли, то есть хождение за крошечными детьми, больницы, приём больных, занятия в аптеках — отнимают всё время, умучивают донельзя, так, что о молитве или внутреннем своём состоянии и подумать некогда да и невозможно». Соединение монастыря и общины сестёр милосердия виделось ей чем-то несуразным: «Подумайте, может ли быть мир, где в одном и том же заведении два разнородных учреждения?»