Сочинения в четырех томах. Том 4

— Я чувствую себя замечательно, — огрызнулся он.

— Не думай, что я слабей других.

— Я и не думаю, — заверил его я.

— Вот и отлично, — буркнул он и догнал Лозенвольдта, наверное, боясь пропустить что-либо из его откровений.

Я замыкал процессию.

Через пару минут мы действительно попали в очень жаркий штрек: воздух был настолько сухим, что мы перестали потеть. Пол под ногами был неровным, в выбоинах, стены грубо обтесаны. На них не было ни белой краски, ни красной линии; если бы мы не находились в горе, я бы сказал, что мы шли под гору. Под ногами поскрипывал острый щебень.

Вокруг кипела работа. Люди в белых комбинезонах передвигали какое-то тяжелое оборудование, причем лучи фонарей выхватывали из темноты все новые и новые лица. Козырьки шлемов отбрасывали глубокие тени на глаза, так что все выглядели одинаково, и я время от времени касался спины идущего впереди Родерика, чтобы убедиться в том, что остаюсь самим собой.

Внезапно зона высокой температуры кончилась, и мы вновь вышли на проветриваемый участок. Ощущение было такое, как будто мы неожиданно оказались на Северном полюсе. Лозенвольдт замедлил шаг и о чем-то переговорил с двумя молодыми горняками.

— Здесь мы разделимся, — объявил он. — Вы двое, — он указал на Родерика и Эвана, — пойдете со мной. А вы с Андерсом. — Конрад и Дэн отошли к высокому, а в остальном очень похожему на наше чудо парню. Потом он указал на меня. — С вами пойдет Йатес.

Йатес был очень молод, довольно любезен и исключительно безобразен. Говорил он невнятно, вероятно, из-за плохо зашитой заячьей губы. Он криво улыбнулся и сообщил, что никогда никого не водил по руднику, потому что это не его обязанность.

— Я буду очень признателен, — сказал я, чтобы расположить его к себе.

Мои спутники уже затерялись среди других фигур, одетых в белые комбинезоны.

Я спросил, какой здесь уклон.

— Около пяти градусов, — ответил он и замолчал. Я понял, что если я хочу что-либо узнать, то должен спрашивать сам. Йатес, в отличие от Лозенвольдта, не был постоянным проводником и не имел отработанного текста. Я пришел к выводу, что Лозенвольдт был не так уж плох.

В левой стене зияли большие отверстия.

— Я думал, что это монолит, — сказал я. — Откуда эти отверстия?

— А это уже месторождение. Сейчас все увидите сами.

— Пласт идет так же наклонно, как и штрек?

— Конечно, — его удивило то, что я задаю такие глупые вопросы.

— А тот ход, он куда ведет?

— К жиле, разумеется.

Разумеется. Ведь жила тянется, как я уже узнал, на много километров. Разработка ее похожа на выковыривание тонкого ломтика ветчины из большого сандвича, подумал я.

— А когда жила будет полностью выработана, что тогда? — спросил я. — Что делают, чтобы выработка не обвалилась?

Он ответил довольно охотно.

— Мы действуем осторожно. Например, здесь стены достаточно толстые; если не считать этих окон, оставшихся после взрыва, они надежно держат скалу. Когда весь участок будет выработан, мы уйдем отсюда, потом стены постепенно осядут, и штрек исчезнет. Иоганнесбург осел почти на полметра после того, как под ним выработали золотую жилу и рудники были закрыты.