Параллели сходятся

Вначале это меня подавляло — не мог написать ни строчки, но потом, поддаваясь ритмике стиха и не пытаясь проникнуть в его смысловое значение, воодушевляясь творческой неуёмностью настоящего таланта, я слышал в голосе Луговского призывный звук трубы, что зовёт тебя на борьбу с непокорными строками, которые с таким трудом ложатся на бумагу.

Мне думается, что не всегда можно было определить, когда Луговской читал стихи в процессе их создания и когда читал кому-либо из друзей-поэтов. Для многих он был высшим авторитетом, а потому поэты приносили свои стихи “дяде Володе” — так его звали и молодые, и его сверстники. Вот почему за стеной раздавались разные голоса. Они мне не мешали, так как это было вечерами, после нашего общего рабочего дня. Впрочем, как известно, большинство писателей трудятся всё время, даже когда окружающим кажется, что писатель попросту отдыхает, прогуливается по улицам или лесным тропкам. В этих прогулках мощную фигуру “дяди Володи” в берете и с тростью почти всегда сопровождали молодые и старые поэты. Мне же доставляло подлинное удовольствие встречаться с Владимиром Александровичем трижды в день в столовой Дома творчества, где мы сидели за одним столом. И, может быть, в беседах с этим выдающимся мастером современной поэзии во мне пробуждалась та неугасимая любовь к поэтическому слову, что испытывал в те далёкие времена, когда безудержно увлекался Маяковским.

Трудно сказать, почему на моём жизненном пути так часто встречались люди разносторонние, те, с кем можно было беседовать не только об их профессии, допустим, литератора, но и о сложных философских вопросах, о науке, театре, живописи, музыке, о любви к природе. Может быть, я искал подобных собеседников? Ведь надо прямо сказать, что, вспоминая самых разных людей, товарищей по моей прежней профессии инженера-конструктора и по другим творческим параллелям, не так уж часто приходилось радоваться многогранности интересов твоего нового знакомца. А разве нет литераторов столь ограниченного кругозора, что диву даёшься, как этот твой собеседник может поведать читателям что-либо своё, интересное, новое. Вот об этом интересном и новом можно было услышать от Луговского, поспорить с ним, почувствовать свежесть его творческих замыслов. Я уже не говорю о таком блестящем эрудите, как Самуил Яковлевич Маршак, с которым приходилось встречаться и на заседаниях в Союза писателей, где он поражал не только своими глубокими познаниями в существе обсуждаемого вопроса, но и оригинальностью, самобытностью мышления, над чем не раз призадумаешься. Запомнились также встречи с Самуилом Яковлевичем в Доме творчества на Рижском взморье. Иногда он приглашал к себе трёх-четырёх литераторов и читал им либо свои новые стихи, либо переводы. На одном из таких импровизированных литературных вечеров присутствовали украинский поэт, детский писатель и я. Новые переводы привели нас в искреннее восхищение. Возникла непринуждённая беседа, и тут Самуил Яковлевич выразил такую мысль: “Человек принадлежит к той нации, на культуре которой он воспитывался”. Мне же показалось, что для самого Маршака этого мало. На его творчество серьёзно повлияла также и английская культура. Иначе бы для нас не были открыты ни Бернс, ни лирика Шекспира, ни своеобразный английский фольклор.