Логово смысла и вымысла. Переписка через океан

Сергей Есин. «Дневник 2011»[204]

15 января, суббота. Утром раздался звонок в дверь. Почтальон передал большой конверт и попросил паспорт: посылка, дескать, из Америки, нужны паспортные данные. Знакомых в Америке, которые могли бы что‐либо прислать, у меня двое: Марк Авербух и Ефим Лямпорт. Естественно, Марк — это посылка из двух любопытных книг Семена Резника. Посмотрел мельком, одна «Запятнанный Даль» — якобы когда‐то Вл. Даль написал книгу о ритуальных убийствах евреями, и вот теперь Семен Резник спасает его честное имя. Я помню, как в молодости мне дали прочесть «Протоколы сионских мудрецов» и я сразу же сказал, что ни как филолог никогда в это поверить не могу, ни как человек что‐то соображающий. Советы, конечно, хороши, но они на поверхности, универсальны, а в чем‐то так примитивны, что просто недостойны евреев. Ни одна нация на создание таких «универсалий» не пойдет — это значит разоблачиться по многим позициям. В общем, как факт мне это было неинтересно, но очень занятный фон, русская аристократия, умеющая противостоять царю, позиция Николая I, любимого героя нашего ректора Тарасова, и, наконец, всегда находящийся под рукой исполнительный чиновник со своим фирменным «что изволите, ваше превосходительство». Любопытно, дочитаю. Зря, конечно, С. Резник вынес дорогое нам имя на обложку. Есть люди, запятнать которых невозможно. Вторая книжка[205], которую я начал читать первой, просто прелесть, хотя, боюсь, что она интересна только старым монстрам вроде меня — это советские писатели и писателичиновники. Здесь одиннадцать портретов и прелестный фон. Я прочел, как обычно, с карандашом десятка три страниц и пошел к компьютеру писать письмо.

«Дорогой Марк! Часа три назад, 15‐го в субботу, я получил от Вас посылку — книги Резника. Ну, думаю… Боже мой, какая прелестная и веселая книга воспоминаний. Какая зануда, но какой восторг вызывают во мне его воспоминания. Это ведь все мои цели, мои „добрые“ знакомые. Как все точно и какой это „учебник“ по советскому времени в культуре. Я в полном восторге. Всех, почти всех хорошо знаю, представляю, много раз встречался. Прелестные пассажи о Жукове[206] есть и у меня в Дневнике. С Лощицем[207] я учился, и вместе ходили в литобъединение, которым командовал Антокольский[208], но как он был важен, когда мы встречались с ним в более позднем возрасте. Сережу Семанова[209], когда его лишили партбилета и ему нечего было есть, я вместе с покойным Борщаговским[210] отстоял, а потом он перезвонил Александру Чудакову[211] и протрактовал мои Дневники. Сколько было волн вокруг „Гончарова“[212], „Суворова“[213], хорошо, что я тогда их не прочел. Ну, а Феликс Кузнецов[214] и его друг Ганичев[215] — о них я никогда не забываю, вы это, Марк, помните. Но как все точно, как все в характере персонажей, но, главное, убийственно доказательно, без злобы и нетерпимости. Съезжу к Леве[216], возьму у него рукопись первой части „Валентины“ и буду продолжать. Но какой молодец Савкин[217] — издатель, об авторе я уже не говорю, жаль только старика Лобанова[218]. Обнимаю, дорогой, удружили, порадовали. Там есть хорошее место об официальной царской мотивировке, „наши“ ее подхватывают, такая же история и с Кюстином. Писал ли я Вам, что на конференции в Педуниверситете, на Пуришевских чтениях вступил в полемику со взглядом Ст. Куняева и Николая I на эту фигуру[219]. Не перечитываю. С. Н.»