Продолжим наши игры+Кандибобер

— Да? Это интересно… И кем же ты была? Какая жизнь была у тебя?

— Неважная, — серьезно ответила Танька. — Мой муж был пьяницей, я его два года била, а потом прогнала.

— Даже так, — погрустнел Анфертьев. — А что произошло потом? Ты жила одна?

— Нет, у меня к тому времени уже родился ребенок, но он часто болел.

— Понимаю, — сказал Анфертьев, бросая картофелину в кастрюлю с водой. — А замуж ты больше не вышла?

— Кому я нужна с больным ребенком от пьяницы, — вздохнула Танька и отошла.

— Чем же кончилась твоя прежняя жизнь? — спросил Вадим Кузьмич уже вслед.

— Наверно, я умерла.

— А ребенок?! — чуть не закричал Анфертьев. — Где он сейчас?

— Не знаю… — Танька пожала плечами. — Он уже старый.

— Тебе его не жалко?

— Нет, ведь это была моя прошлая жизнь. Если мы встретимся, я его даже не узнаю и он меня не узнает. — Танька помолчала, потом, обернувшись, пристально посмотрела на Анфертьева: — Мне кажется, что мой ребенок — это ты.

— Ну, ты даешь! — единственно что нашелся сказать Вадим Кузьмич.

Наталья Михайловна жарила картошку, и было у нее такое выражение, будто картошка виновата во всех ее прошумевших бедах и в бедах, которые к ней только приближались, а Вадим Кузьмич был соучастником картошки, он вроде с ней в преступном сговоре, и самое сильное их желание — насолить Наталье Михайловне, испортить ей жизнь, ту самую жизнь, от которой уже почти ничего не осталось, разве что десяток лет, наполненных жареной картошкой и такими вот судорожными, торопливыми, унизительными утрами, когда она вынуждена метаться от зеркала к сковородке, от вешалки к спальне и бояться, бояться, бояться опоздать на автобус, в метро, опоздать проскочить в стеклянные двери своей конторы, и ее вызовут, спросят, почему она опоздала к заждавшимся пылинкам, затосковавшим без нее пылинкам, взбудораженным ее отсутствием пылинкам, и не желает ли она написать объяснение, и может ли поклясться, что подобное никогда не повторится. И никто на белом свете не посочувствует ей, не спросит, что же она сделала полезного за весь рабочий день, а если не сделала ничего, то это никому не интересно, потому что главное в ее работе — прийти вовремя и уйти ни на минуту раньше положенного.

Вадим Кузьмич и Танька шарахались в стороны от проносящейся шутихой Натальи Михайловны, прижимались к стенам, втягивая животы, но та все равно задевала их, касаясь лиц рукавом платья, обдавая горячим дыханием, пронзая насквозь, пригвождая к замусоленным обоям напряженным взглядом опаздывающей женщины. И наконец, прошуршав плащом, Сверкнув зонтом, простучав каблуками, словно бы в последней попытке спастись, выжить, она рванулась к выходу, успев на прощание вскрикнуть: «Пока!»

И все.

Подойдя к окну и прижавшись лбом к холодному стеклу, Вадим Кузьмич увидел внизу жену. И что-то в нем дрогнуло. Наталья Михайловна Анфертьева, в девичестве Воскресухина, потеряв всякое достоинство, совершенно неприлично, на виду прохожих, подламывая каблуки, бежала по мокрому асфальту, прыгала через лужи, уворачивалась от летящей из-под колес грязи и бежала, бежала, чтобы успеть к приближающемуся автобусу. Стояли еще ранние осенние сумерки, и увидела она не автобус, а лишь его огни, смазанно двоившиеся в залитом дождем асфальте. Вадим Кузьмич испытывал еще большее потрясение оттого, что понимал — его жена в этот миг была счастлива, она успевала на автобус, значит, она успеет проскочить в стеклянные двери, успеет к своим пылинкам. И сегодня будут прорабатывать кого-то другого, кто-то другой будет выцарапывать на бумаге покаянные слова. Наталья Михайловна бесстрашно и расчетливо стала у самой проезжей части, и, едва автобус остановился, жарко дышащая за ее спиной толпа внесла, вдавила ее в распахнувшиеся двери. Потом со скрежетом, будто навсегда, двери захлопнулись, автобус присел, крякнул, поднатужился и поплыл, поплыл, оставив на асфальте мечущихся от горя неудачников.