Треблинка. Исследования. Воспоминания. Документы

Естественно, что по прибытии в лагерь многие обреченные, особенно из числа польских евреев, уже расставались с иллюзиями. Как вспоминал А. Бомба, «некоторые в толпе понимали, что происходит, предчувствовали, что их не оставят в живых. Они пятились, отступали назад, отказывались идти дальше: они уже знали, куда их ведут, что находится за теми большими воротами. Слезы, крики, вопли. То, что там происходило, не описать словами… Их мольбы и крики стояли у меня в ушах днем и ночью, не выходили из головы»[58]. С. Райзман, прибывший в Треблинку в конце сентября 1942 г., позднее свидетельствовал, что только ее первый вид не оставлял никаких надежд: «Уже тогда для всех нас создавшаяся ситуация стала ясной. Горы личных вещей у бараков, непрекращающийся гул экскаватора, трупный тяжелый запах, исходящий из другой части лагеря, – все это говорило с достаточной убедительностью об одном: нам предстоит умереть. Каждого из нас одолевало одно желание: умереть как можно быстрее»[59].

Однако необходимость поддержания порядка заставляла нацистов продолжать прибегать к смеси жестокости и иллюзий, причем последних было достаточно для того, чтобы те, кто хотел обмануться, мог сделать это. Евреям, встречавшим обреченных, запрещалось говорить о конечном предназначении лагеря, причем их присутствие вселяло надежду на относительно благополучный исход. Как отмечалось выше, «лазарет» и обслуживавшие его евреи были отмечены знаками Красного Креста. С депортированными из Западной Европы нацисты могли проявлять и определенную вежливость.

Постепенно расширялся комплекс имитаций, которые должны были давать ложную надежду. При раздевании деньги и драгоценности предлагалось сдавать в специальную кассу. Я. Ц. Домб, депортированный в конце сентября, вспоминал, что «посреди площадки был колодезь, а за ним стоял большой широкий щит, на котором было написано: “Варшавяне, идите до бани. Получите новое белье, приготовьте документы, деньги и ценности и сдайте их в кассу. После бани вы их получите назад”»[60]. В декабре 1942 г. – январе 1943 г. по приказу Ф. Штангля была преобразована рампа, ставшая теперь напоминать фальшивую станцию. Пространство было размечено различными указателями: «Станция получила название “Obermeidan” (“Обермайдан”). Были вывешены транспаранты “Белосток”, “Волковыск”, демонстрируя тем самым транзитный характер станции Обермайдан. Кроме того, была вывеска “Касса”, над ней укреплены типичные станционные часы. Все это было бутафорией. Никакого отношения ни к Белостоку, ни к Волковыску эта станция не имела. Касса бездействовала»[61], – таким образом описывал новый вид станции М. Коритницкий.

Естественно, все это воздействовало исключительно в условиях спешки, когда депортируемые не имели времени и сил четко осознать происходящее. Поверхностной имитации оказывалось достаточно для тех, кто хотел обмануться. Причем по мере продвижения к газовой камере террор в отношении обреченных нарастал. Т. Гринберг в показаниях сентября 1944 г. весьма подробно свидетельствовал об этом: «Во время раздевания СС-овец унтершарфюрер Сухомель торопил людей, говоря, что в бане вода остынет, при этом говоря, что мыло и полотенца выдадут в бане. Когда люди разделись, их группу в пять-шесть тысяч от раздевалок по коридору гнали к “бане”. И если в момент раздевания вахманы, подгоняя людей, избивали их плетками, то в момент, когда гнали людей в “баню”, начинались настоящие зверства. Вдоль проволочного коридора, ведущего к бане, стояли вахманы-украинцы с плетками в руках и беспощадно избивали женщин, детей и мужчин, проходивших мимо, и в этот момент над лагерем разносились беспрерывные крики и плач женщин и детей, которые, обезумев от страха и боли, сами бежали в “баню”, не зная, что их там ждет»[62]. Голых людей подвергали осмотрам в поисках спрятанных драгоценностей, а у входа в газовые камеры вахманы могли проявлять уже откровенный садизм. А. Гольдфарб рассказывал об операторе танкового мотора Иване Марченко, отличавшемся особой жестокостью: «Когда я был занят переноской трупов из камер к яме, предстала страшная картина изувеченных людей. Кроме того, что люди отравлялись в этих камерах газами, у многих из них оказались отрезанными уши, носы, другие органы и телеса, у женщин – груди. Так утонченный способ отравления газами дополнялся физическими предсмертными мучениями из-за наносимого им членовредительства»[63].