Голубая Елань

Степан косил с ожесточением. Он не ругался, но его молчание было тяжелее брани. Немая, скорбно поджав губы, ходила за ним Пелагея. Стянька шла последней. Отец, пройдя рядок, заходил снова, догнав дочь, обходил ее и, когда все выходили с прокоса, он снова становился первым. Казалось, конца и края не будет этим заходам. К вечеру у Стяньки одеревенели руки.

Ночевали на покосе. Глядя в звездное небо, Стянька думала: «Уйду, уйду!». В ней поднималось, росло неприязненное чувство к отцу:

«Не старый режим, что он со мной сделает? Уйду, и все».

Дня через два спустились с увала, трава пошла мягче. Утром, мокрая от росы, она покорно ложилась на косу и топорщилась высоким валком.

Отмяк и Степан.

— Такой травки скоро накосим. А ну, ну, нажимай! — в первый раз заговорил он, догоняя дочь.

В характере Степана было драгоценное качество: он весь отдавался работе. Что бы он ни делал, он всегда увлекался. Особенно когда работа спорилась. Тогда в его руках и топор, и коса, и кузнечный молот — все становилось игрушкой. Вот и сейчас, когда отец прошел вперед, Стянька остановилась, как зачарованная.

Согнув левую руку в локте, отец правую отводил в сторону, приподнимая длинную сверкающую косу. Неуловимое движение, упругий поворот на левой пятке, и коса, как щука в заводь, блеснув оперением, ныряет в траву с каким-то ровным поющим звоном, выносит охапку травы и кладет ее ровным рядком.

Стянька решила возобновить разговор о леспроме:

— Кончим косить — пойду в леспром, тятенька.

После некоторого раздумья отец ответил неожиданной шуткой:

— На тот год об эту пору, после дождичка в четверг!

И впервые за эти дни улыбнулся.

…В субботу, сметав первые тридцать копен, решили пораньше выехать домой, чтоб успеть помыться в бане. Пока Стянька с матерью топили баню, Степан пошел в магазин за точильными лопатками. Вскоре он вернулся.

— Мать! Где разные бумаги у нас?

— В банке, — отозвалась Пелагея.

— Стянька, найди живо! — Степан сел на лавку, но тут же поднялся и, в нетерпении пощипывая бородку, прошел за Стянькой в горницу.

— Чего это тебе бумаги понадобились? — с тревогой спросила Пелагея и поспешила за мужем.

— Налог, поди, опять просят? Квитанции-то там, аленькой тесемкой завязаны. Да чего ты там шаришь? — видя, как Стянька роется в комоде, закричала она. — Нет ее там. В печку я ее коевадни[9] поставила.

Степан сам полез в низенькую печку-лежанку.

— За Гнедка страховку дать должны, — разыскав в жестяной банке из-под чая страховой лист, торжественно сказал он.

— Кто тебе сказал?

— Добрые люди надоумили. Учителя Митрия Никитича сейчас в лавке видел.

— Слава тебе, господи! А я-то уж думала… Как же теперь?

— В Таловку ехать надо.

— Может, к Цапуле сперва сходить? — робко предложила Пел а гея.

— Не его ума дело. В рик поеду.

Степан бережно свернул лист и положил на божницу, за иконы.

Наутро, чуть свет, он выехал в Таловку. Повсюду на покосах, несмотря на праздничный день, мелькали бабьи платки, сверкали косы, росли копны и стога. Скоро стало припекать… Пахло свежескошенной травой.