Любава

— Постирать и пищу приготовить я и сам могу, спасибо большое. Да мне, молодому, это и полегче, чем вам, будет. Зачем вас утруждать? — улыбнулся священник. — Вы мне лучше вот что скажите, — отодвигая опустевшую тарелку и глядя на стариков, произнес Илия. — Почему вы так настойчиво отговариваете меня от того дома? Уборки в нем, конечно, много, ну ничего, это поправимо. С Божьей помощью справлюсь. А сам дом вроде вполне пригоден для жилья. Подремонтировать немного, и в нем вполне можно жить.

— Ты пойми нас правильно… — замялись старики, пряча виноватые глаза. Баба Маня мелко перекрестилась. — Мы сами-то не видали, опосля уж обои родились-то… — ерзая на стуле, забормотал Петрович.

— Ты ж священник, мы понимаем, — подхватила и баба Маня. — Понятно уж, что в призраков-то ты не поверишь… Нельзя тебе… Да тока старые люди говорили, что нельзя в тот дом ходить, и селиться в ем нельзя…

— Настасья-то, она ж того… Душа-то неприкаянная… Нет ей покоя, вот и бродит, добро свое стерегет, — с опаской искоса глядя на Илию, проговорил дед.

Слушая бормотавших и прячущих от него глаза стариков, Илия только что головой не качал. Вот что отсутствие слова Божия делает! Мракобесие развели… Призраки у них тут, души неприкаянные бродят, добро свое стерегут… Работать тут и работать, разъяснять и убеждать. И с суевериями бороться следует, искореняя их. Потому пойти к старикам даже на ночь — лишь укрепить их в сомнениях в Господа нашего… Нет, надо искоренять ересь, надо.

— Суеверия большой грех, — сдвинув брови, проговорил Илия. — И что за душа неприкаянная? Почему? Похоронить забыли? Или медведь задрал вашу Настасью? — сперва строго, а под конец с легкой насмешкой проговорил священник. — И что, клад у нее, что ли, зарыт там был, что она и после смерти по деревне бродит? Сами-то вы ее видели?

— А ты не насмешничай, коль не знаешь ничего! — неожиданно строго высказал ему Петрович. — Настасья-то в колодец вниз головой бросилася, когда дочка ее, Любава, пропала. Девчонку-то так и не сыскали, вот Настасья и самоубилася. Потому и душа у ней неприкаянная. А то, что дом свой стережет, так то хозяйство ее. Скока сил она с малолетства в него вложила, да и Любаву дома лишить она не даст — сильно она дочку любила. Потому и старостиху наказала, когда та у ей вещи-то забрать хотела, да в доме сына свово поселить… Не стерпела того Настасья, прогнала старостиху, да вещи вернуть заставила. С той поры к ней никто и не совался. А за домом-то она следит, да. Ты вона погляди — и пяти лет не проходит, как хозяева помрут, а дома уж и рассыпаться начинают. А Настасьин дом-то стоит! А потому, что энто она за им глядит, для доченьки берегет, — нахмурившись, скороговоркой, торопясь, выдал дед, после чего замолк, нервно скручивая цигарку и набивая ее самосадом.

— Ты на деда-то не серчай, — накрыла его руку своей теплой ладошкой баб Маня. — Тока вот правду он сказал. Не ходи ты к Настасье. Живи вона у нас, места много, а нам тока в радость то будет, — заискивающе и виновато глядя в глаза священника, баба Маня ждала ответа. — Оставайся, уважь стариков…